Сергей Слюсаренко 
Ночь человека

ISBN 5-9762-6729-7, 978-5-9762-6729-9, 5-9713-7666-7, 978-5-9713-7666-8, 5-17-049127-1, 978-5-17-049127-8
Аннотация

И вот толпа притихла и замерла. Зрители повернулись в сторону далекого левого берега реки, всматриваясь в горизонт. Наиболее удачливые из них увидели россыпь точек. Для остальных же они казались молчаливым мороком на далеком небе. Но через несколько мгновений стал различим восхитительный рев движителей. Еле заметные еще секунду назад, точки быстро превращались в свирепые громады. Следом тянулся разноцветный шлейф — дымный флаг державы. Разойдясь изумительной розеткой над толпой, звено скрылось за крышами домов..

Сергей Слюсаренко
Ночь человека

Вступление

Показательный пролет звена тактических уничтожителей лучше всего наблюдать с моего балкона. Внизу на площади, в ожидании редкого представления, собралась толпа из нескольких тысяч горожан. Слева на свежесколоченной трибуне устроился городской голова. Он очень любил необычные развлечения и, кроме того, в эти минуты мог сам пересчитать лоточников и пивопродАвцев вокруг площади. Каждый из них платил мзду Голове, который контролировал процесс лично и, как ему казалось, негласно. На сцене, устроенной словно нарочно так, что происходящее на ней было почти недоступно зрителям на площади, непривлекательно подпрыгивала бездарная певичка. Судя по надписи на заднике сцены, певичку именовала себя гордым именем «Лусрана». Толпа стояла к певичке спиной. Все ждали появления из-за реки главных участников праздника. Все ждали, согласно обещаниям программы, невиданого действа:
«Сегодня состоится показательный пролет звена уничтожителей над площадью».
«С рекордной скоростью».
«На рекордно низкой высоте».
Затем:
«Старший экипаж звена продемонстрирует высшие фигуры пилотажа».
И вот толпа притихла и замерла. Зрители повернулись в сторону далекого левого берега реки, всматриваясь в горизонт. Наиболее удачливые из них увидели россыпь точек. Для остальных же они казались молчаливым мороком на далеком небе. Но через несколько мгновений стал различим восхитительный рев движителей. Еле заметные еще секунду назад, точки быстро превращались в свирепые громады. Следом тянулся разноцветный шлейф — дымный флаг державы. Разойдясь изумительной розеткой над толпой, звено скрылось за крышами домов. Только один, центральный экипаж, вывернул изящную петлю и вернулся на исходную позицию. Язык не повернулся назвать петлю «мертвой». Было ясно, что это и есть «старший экипаж». Сейчас начнется самое интересное.
Отсюда, с балкона, казалось, что зрелище происходит на расстоянии вытянутой руки. Камуфляжно раскрашенный уничтожитель, заложив вираж, начал сверхнизкий разворот над толпой.
Он красиво чиркнул крылом по тросу, удерживающему над толпой малопонятный лозунг «Привет участникам соревнований!». И, уже потеряв левую плоскость, уничтожитель, объятый пламенем, разделил зрителей на три группы. Две группы из живых, с ужасом бегущих в стороны от третьей, центральной. Группы, состоящей из изуродованных тел. Катапультировавшийся экипаж — командира и его второго пилота, женщину, под конвоем провели под моим балконом. Женщина сильно хромала, она пострадала при приземлении.
Вопли неотложек, бессмысленная беготня городовых, окаменевшее лицо Головы. Все это прекрасно укладывалось в замысел статьи, которая завтра увидит свет в главной газете метрополии.

Опять этот сон. Навязчивый и всегда пугающий. Падающие самолеты. Всегда по-разному и всегда в такой близости. Я никогда не видел, как падает самолет. Видел однажды, что остается от «Цессны» после падения, но никогда — само событие. Какой бред…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

«Министерство по досугу и науке сообщает, что вам предписывается в двухдневный срок оформить договор по сотрудничеству с заграницей. Формы договора прилагаются. Формы заполнять на урду».
Так уж повелось. События наяву своей бессмысленностью сравнимы с моими снами. Я, наверное, притягиваю к себе бред. Вот теперь это письмо из министерства. Какой договор, какая заграница? Когда, наконец, наши власти успокоятся с определением официального языка. Никто, в том числе и я, незнаком с урду, а вот тебе — теперь на нем писать многочисленные бумаги. Самое неприятное — придется отложить так и не начавшийся отпуск и таскаться через городские пробки в министерство. А тут ещё моя аллергия. Вот бы это министерство так чихало на цветущую амброзию.

По телефону слегка заикающаяся дама, указанная в письме как куратор моего направления, Перченко Татьяна Александровна, сбивчиво объясняла что-то. Уже полчаса. Так и не сумев объяснить, пригласила приехать.
Прекрасное дерево — липа. Что-то теплое и умиротворяющее есть в этих вековых стволах, обрамляющих мою улицу. Пусть даже она и называется именем другого дерева, здесь не растущего. Зато сам район неофициально называется Липки. Наш двор, давно превращенный в стоянку машин, тоже обсажен липами. Сейчас они цветут и их аромат восхитителен как никогда. Сейчас он просто кружит мне голову своими вошебными струями. Что не мешает мне проклинать эти драные липы, из за которых мне надо каждое утро отмывать клейкую, как в варенье, машину. Пытаюсь открыть заляпанную желтым соком дверцу. Интересно, а где можно купить хороший оружейный дефолиант?

Под арку направо, через перекресток с приятелем гаишником (подружились после того, как я заплатил ему двадцатку за проезд на желтый свет), вперед на Круглоинститутскую. Мимо сутолоки Шуховского базара вверх по Бибиковскому бульвару. Несмотря на утро — уже пробки. А вот и новость! Здесь уже незнакомый гаишник машет палкой и «кораблю пристать велит». Вот не надо было думать про этих! Накаркал. Вежливо представившись, просит права, документы, открыть багажник… Я проделываю все это, ненавидя себя самого. Ведь любой из моих знакомых — не вышел бы из машины, спросил бы почему его остановили, да уж и багажник бы не стал открывать ни за что. Однако то обстоятельство, что у меня водительская лицензия не местного образца, а заграничная, делает меня, во избежание проблем, унизительно сговорчивым. Но на этот раз обошлось. Гаишник рассмотрел мои права и, не вспомнив ничего из служебной инструкции, отпустил меня, и даже пожелал удачного рабочего дня. Наверное, все мои беды из-за того, что я не спорю вовремя. Вернее, спорю, но не вовремя.
В поисках парковки пришлось объехать по кругу великий собор. Почихав минут пятнадцать в очередном приступе аллергии, я без энтузиазма отправился в серое здание министерства. Надо сказать, что многие мои бывшие коллеги в период катаклизма перебрались на спокойную чиновничью службу, и я мог бы все решитьс их помощью и малой кровью. Но почему-то казалось неприличным вспоминать связи десятилетней давности. Как-нибудь сам.
Охрана министерства, переодетая в милиционеров, долго объясняла мне, что:
так как меня нет в списках записанных на приём, то:
пустить нельзя, надо заранее записаться на прием, а:
раз я записывался, но меня нет в списках, то они не виноваты, и, чтобы в следующий раз точно записался, и…
В итоге взяли паспорт в обмен на зеленую бумажку в пакетике и пропустили через турникет. Интересно, кого охраняют в этом министерстве?
Мадам Перченко долго и косноязычно долдонила про никому не нужный проект. Даже когда я углубился в бумаги, она продолжала бубнеть про цветы и конфеты, которые она не берет, про то, что без нее проект не продвинется, и что она сделает все возможное. Из министерского ступора я вышел уже на стоянке. Тупо тыча таблетку от аллергии в замок зажигания, я пытался заплатить парковщику за стоянку через закрытое окно машины. Вот удавы. Никуда я больше не поеду сегодня — ну их всех. Домой и пива.
Сегодня у меня было действительно пиво. Пиво надо пить вкусно! Можно, конечно, откупорить бутылку черенком вилки и высосать «Стеллу Д’артуаз» из горлА. Это личное дело каждого. Вернее, дело совести каждого. А бессовестных людей масса. Но если вы не алкаш и не страдаете от неизлечимой болезни, то извольте следовать настоящим правилам пития пива.
Некоторые пьют пиво без еды. Так его употребляют в диких странах. Вроде Италии или, там, Штатов. Это — удел малокультурных и ничего не понимающих в наслаждении людей. Пиво надо сопровождать приемом горячей мясной пищи. Конечно, если вы прогуливаетесь где-нибудь вроде побережья Варнемюнде с его тысячами НАСТОЯЩИХ коптилен рыбы, то можно и с рыбой. Хотя немцы, нация высококультурная в смысле пива, так не делают. Нажрутся рыбы и пьют потом пиво. Дикари. С сосисками они лучше обращаются. Хотя, опять же, запивают пиво мятным ликером. Но я уже сказал, кто они, увы. Я отвлекся. Пиво надо пить только тогда, когда чувство жажды накладывается на чувство голода. Ну, или зверского аппетита.
Так вот. У вас уже поджарилась на углях отбивная с кровью. Толщина — четыре сантиметра. Приготовлен перечный соус на майонезе. Гарнира — никакого! Не надо опошлять союз мяса и пива. И главное, до самой готовности отбивной — ни глотка жидкости! Теперь — отбивная на тарелке. Отрезан приличный кусок от нее, погружен в усеянный черными горошинами соус, и тут можно начинать. Пиво переливается из бутылки (стеклянной, а не пластиковой, и уж точно — не из банки) в пивную кружку. Затем из второй. У вас что, вместо кружки наперсток? Нет? Тогда влезут обе. Потом вы берете в одну руку вилку с мясом и второй (обычно правой) поднимаете кружку и выпиваете все пиво. Залпом. Запомните! Всегда и везде первая кружка пива выпивается залпом! Именно этой процедурой, священнодействием, если хотите, определяется температура пива. Так, чтобы выпить, и виски не заломило. Или с другой стороны — не стало скучно пить теплое пиво. Потом, не опуская вилку с мясом, снова наливаете полную кружку (ну не стоять же ей пустой!) После этого мясо следует по назначению и, огненное от температуры и соуса, запивается большим глотком пива. Ну, о чем я вам рассказываю. Это все знают.
Так или примерно так я провел вечер…

По телевизору смотреть было нечего. Вернее, показывали много, но все это было малопривлекательно. В новостях рассказывали о затянувшемся на шестнадцать лет территориальном конфликте между метрополией и провинцией из-за права на владение городским фонтаном. Провинциальные власти угрожали, что если метрополия отключит воду от фонтана, они обратятся в международные инстанции и расторгнут договор о ненападении на столицу. Некоторые ушлые городские заседатели требовали развернуть программу ядерного вооружения и введения для служащих обязательного экзамена по хинди. А как же урду? Уже не надо? Выпитое пиво не настраивало на волну борьбы за свободу.
Мою дремоту под телевизор прервал писк компа — пришел срочный е-мейл. Сообщали, что директор института в очередном бешенстве и мне лучше завтра самому к нему явиться. Не дожидаясь. Интересно, зачем?

Бухта в утреннем солнце отсюда казалась почти белой. Развернувшись дюзами вниз, на воду садился королевский конвой. Вернее, садился он на самую границу воды и пляжа, но рябь, а потом и пар, делали воду главным участником действия. Королевскую яхту сопровождала шестерка гвардейских флаеров. Следуя в почетном строю почти от самой орбиты, они зависли над водой до полной остановки планетарных двигателей. Затем, на форсаже, скрылись за Соколом — скалой, ограждавшей бухту слева. Меня мало интересовали флаеры. Я был простым отдыхающим. Поэтому мирно и лояльно загорал на дозволенной части пляжа. Она была отгорожена от королевского и открыта для посещения, лояльными, опять же, подданными. Мои наблюдения за посадкой, а потом и за торжественным выходом какой-то публики, может быть и самого короля, подъём всей свиты по мраморной лестнице к скрытому в соснах дворцу, прервал вопрос:
– И интересно тебе пялиться на эту суету? — девушка в шортах из оборванных джинсов и стираной майке с иронией смотрела на меня. Очевидно, в такую рань на пляже было трудно найти компанию, а поболтать ей хотелось.
– Так я не видел тебя, вот и пялюсь, куда попало. На малоинтересное. Теперь на тебя буду, — схамил я от неожиданности.
Девушка почему-то не обиделась, а рассмеялась.
– Да ну тебя. Можно рядом сесть? Тебя как зовут?
– Крис. Я тут на каникулах, в пансионате, — махнул я в сторону деревянных домиков.
– Я Хельга. Я тут живу иногда, — в тон мне, махнув рукой в сторону дворца, сказала девушка.
Я должен был узнать её сразу. Греческий подбородок и римский нос. Две несочетаемые черты, визитная карточка династии. За последние триста лет ставшие знакомыми каждому, хотя бы по монетам. Хельга Сергиус Маз’Араини де Штеарлис. Единственная дочь просвещенного короля. Наследница престола.
– Ну, садись. А папа меня потом на гильотину не отправит? — улыбнулся я.
– Нет, не бойся, не отправит. Если я не попрошу. За мной постоянно следят, тут всюду камеры. И мне дозволяется гулять, вплоть до миндальной рощи. Хочешь, пойдем туда? А то скучно тут валяться, — ничуть не обидевшись, сказала Хельга. — Да и вон — какой-то придурок бородатый на нас уставился.
Действительно, невнятный тип с парапета над пляжем смотрел на нас как-то странно.
– Ну, если тебе принцы надоели, с удовольствием.
– Ты не оригинален. Почти каждый, кто со мной знакомится, говорит одно и то же. Принцы мне не надоели. Мне безразлично, каких ты кровей. Я тебя уже давно заметила.
– Чем же я так заинтересовал Ваше высочество?
– Наше королевское высочество ты не заинтересовал! — сказала Хельга и показала язык. И отвернулась. Резкий поворот разметал её волосы, вспыхнувшие красным контражуром в утреннем солнце.
– Извини, если я тебя чем обидел.
– Но почему каждый только и норовит мне напомнить о моем положении? Мне плевать на него!
– Да и не думал я напоминать! Наверное, пошутил неудачно!
– А на фиг? Ой, извини, — смутилась вырвавшемуся фигу Хельга.
Я не выдержал и засмеялся. Вернее, просто заржал. Хельга, потерпев мгновение, тоже прыснула.
Дорога к миндальной роще, забытой плантации прежних хозяев окрестных земель, петляла серпантином в сосновом лесу. Как-то не верилось, что в таких кручах понатыкано камер и жучков. По пути Хельга рассказала, что она видела, как я нырял в дальнем углу бухты. Она даже сообщила мне, что глубина в том месте до двадцати метров. Её очень интересовало, видел ли я морских петухов на дне. Эту редкую рыбу иногда привозили на королевскую кухню. Хельга, потрясенная видом этого подводного чудища, мечтала увидеть его в природе. Уж больно странно выглядели замысловатые плавники.
– А правда, что в воде петух поет?
– Да, читал об этом, но сам никогда не слыхал. Да и не видел я на дне петухов. Вот в поселке живет Петя Танцюра. Он ныряет глубже всех, и, наверное, их видел.
– Да знаю я этого Танцюру. Он же дебил, — грустно сказала Хельга. — Жаль, я никогда не услышу песню морского петуха.
– Почему же? Я научу тебя нырять! Это просто.
– Я не могу глубоко нырять. В детстве у меня было воспаление среднего уха и теперь я не могу уши нормально продуть, — с хорошим знанием дела сообщила Хельга. — Ты как услышишь его песню — расскажешь? Пообещай!
– Клянусь мечом! — картинно припав на левое колено и сотворив невидимым мечом подобающий, как мне казалось пируэт, я склонил голову.
– Я принимаю вашу клятву, рыцарь, и принимаю её как обет! — состроив дурашливую мину, произнесла Хельга.
Преодолеть последние метры до миндальной рощи было непросто. Приходилось карабкаться по превратившемуся в скалу разрушенному серпантину.
– Ну, дай же руку! Тоже мне, рыцарь, — в сердцах громко попросила Хельга, когда я, шедший чуть впереди, ждал её на очередном камне.
Честно говоря, я просто боялся помочь ей. Вдруг она не захочет принять мою руку. Крепко, неожиданно крепко для девичьей руки, она сжала мою ладонь. Больше она её не выпускала до самой рощи. Потом мы сидели на краю головокружительного обрыва. Внизу картинно лежала бухта, крыши королевского дворца, белый кокон королевской яхты на полосе слабого прибоя. Потом я показал Хельге фокус — если с силой бросить камень в сторону пропасти, то он, подхваченный потоком воздуха, какое-то время не падает, а летит прямо. Выглядело это фантастически.
– Крис, а как твое полное имя? — вдруг спросила Хельга, когда уже пора было уходить.
– Крис Йорген, восемнадцать лет, студент университета, второй курс, — отрапортовал я.
– Крис Маргус фон Гаттерман, наследный герцог Сиббильский, потомственный канцлер ордена Вальзиоров, последний живой отпрыск рода. Закрой рот. Твоих предков сто пятьдесят лет тому назад мои предки послали на гильотину. Всех. Но один младенец выжил в горном монастыре. Ты его потомок. Спаси меня.
Я не понял ничего. С утра я был обычный студент на каникулах. Теперь я непонятно кто. С шансами на отсечение головы. Ничего не понял.
– Давай по порядку. Какие Вальзиоры и какой герцог?
– Неважно. Ты должен мне помочь. Помоги, я тебе все объясню потом.
– Чем помочь? Неужели я могу чем-то помочь наследнице трона, кроме труда на благо королевства?
– Не повторяй лозунгов. Я должна покинуть дворец. Навсегда. Просто скрыться, и все.
– Ты предлагаешь мне похитить тебя ночью на горячем скакуне? У меня, во-первых, нет скакуна, во-вторых, я ездил в своей жизни на лошади десять минут. Это была колхозная кобыла Сирота. Она мне потом на ногу наступила. Больно. В-третьих, королевские флаеры догонят нас через две минуты, — от досады я нес какую-то чушь. По-моему, Хельга понимала моё состояние и терпеливо ждала окончания тирады.
– В скале, обрамляющей бухту справа, есть громадный ангар. Там стоят гвардейские флаеры. Там же стоит секретная яхта короля. Она самая быстроходная во флоте. И у неё есть стелс-режим. Ты должен её пригнать к ступенькам парадного выхода из дворца завтра на рассвете.
– Ага. Я сейчас сбегаю в свой домик, возьму лазерный меч. Потом перемолочу половину охраны. Я же обычно по утрам люблю рубиться с гвардейцами. Хобби у меня такое. А потом лихо заверну вираж на королевской яхте, и буду ждать. Пойдем быстрее. Мне ещё сегодня надо спасти две галактики, могу не успеть, — меня все это начало почему-то сильно раздражать.
– Извини, но только ты мне можешь помочь, — терпеливо продолжала Хельга. — В гвардейский ангар можно проникнуть через морской шлюз, с моря. Он не охраняется. Но надо нырнуть глубоко. Ты хорошо ныряешь. Яхту узнаешь сразу, там остальные — только гвардейские флаеры. В шесть утра у гвардейцев строевой смотр, и в ангаре никого. Яхтой управлять не надо. Как только ты закроешь фонарь, она сама выйдет к нужному месту. Это обычный ритуал. Сама я не могу пройти в ангар. Помоги мне.
– Так я тебе был нужен только как ныряльщик? — обиделся я.
– С утра да. Прости. И помоги. Если я не скроюсь из дворца…
– Ладно, не надо объяснять. Меньше знаешь, дольше спишь, — я, действительно, обиделся. — А кстати, нас ведь видят и слышат сейчас? Ты же сама про камеры говорила.
– В миндальной роще только визуальное наблюдение. Звук вчера поломался почему-то. Приходи утром к королевскому пляжу. Я предупрежу, что ты мой товарищ, и мы отныне вместе купаемся по утрам. Тебе надо проплыть к бую и нырнуть, проплыть под водой до скалы, а потом, второй раз — в глубину. Прямо у границы пляжа. Вода прозрачная, шлюз ты увидишь….

Утром Хельга ждала меня на спускающихся прямо к пляжу ступеньках королевского выхода. Её легкомысленный купальник не вязался с тяжелыми ластами и черной маской, которые я держал в руках. Поплевав на маску чтобы не потела, потратив много времени на вытряхивание песка из ласт, я сделал первый нырок — привыкнуть к воде. Высунул голову из воды и увидел, как Хельгу держат за руки непонятно откуда взявшиеся гвардейцы. Неслышимый из-под воды её крик опять и опять звенел над утренней бухтой — «Уходи, беги!». Среди гвардейцев двое были в полном подводном снаряжении, вооруженные угрожающего вида подводными метателями. Они ринулись в воду, за мной. Не раздумывая, я ушел в глубокий нырок, надеясь ещё доплыть до дока. Хотя понятно, что и там меня ждут. Щелчок спускаемой метателем стрелы стукнул по ушам и, оглянувшись в воде, я даже успел заметить стрелу…

Глава 2

Опять этот ночной бред… Красиво, но непонятно. Какие, к гоблинам, принцессы? Какие короли и гвардейцы? Я когда-нибудь сойду с ума с этими снами. Хотя Хельгу жалко. Может, это кто-то кино мне в мозги по ночам транслирует? Самое ужасное, что просыпаться после этих снов тяжело. Как будто разрываешь связь с чем-то важным. Ладно, вставать все равно надо.
Ой, а сегодня к директору.

Я говорил про дефолиант. Так вот, узнал от одного бывшего прапорщика — нельзя его купить. Тот точно знает, он его раньше продавал. А липы просто озверели. Пока отмоешь машину, три раза станешь вегетарианцем. Не в том смысле, что животных будешь любить. Станешь растительность ненавидеть. Особенно когда тронувшись в дорогу, попадаешь под приступ аллергии. Вот и гаец участливо подошел к моей, остановившейся напротив суда машине, гадая по судорожным прыжкам кузова — что там средь бела дня? Не обломится тебе, служивый, чихаю, чихаю я тут в одиночестве…. Опять набившая оскомину дорога мимо царского парка, мимо всяких подозрительных контор, на шоссе. Тут можно расслабиться. Даже попеть — «Я, хозяин дорог!». Что за козел мигает в спину? Я в среднем ряду. Ну и что, что у тебя номера президентской прислуги. А у меня аллергия, чихать я на них хотел. Демонстративно сокращаю дистанцию. И резкий, микроскопический толчок ногой в педаль тормоза. Прислужная машина тормозит с визгом и истерикой, а я, выжав педаль газа в пол, улетаю на недоступной ему скорости вперед. Есть международный знак пальцами, левой рукой из окна машины. Это ему на прощание. Проходная, собаки, офис. А к директору все равно идти.

– Можно, господин Куто? — всовываю я нос в его кабинет. Ну ведь только что позвонил, спросил то же самое — ан нет. Ведь плевать мне на такие подхалимские формальности, есть же нормальные правила. Но все равно, соблюдаю негласные унизительные традиции.
– А, заходи, заходи! Я сейчас, тут дела, — и директор продолжил чтение каких-то мейлов. Закончив, произнес:
– Я вот что спросить хотел, как ты жить дальше собираешься?
– Как и раньше, молча, — не поняв подтекста в вопросе, ответил я.
– В смысле, ты когда прекратишь свои поездки за границу? На месте работать надо!
– Ты знаешь, Леша, я рад работать дома, но ведь ты сам мне не платишь деньги, вот и приходится мотаться.
– Я бы тебе платил, но ты все равно умотаешь!
– Ну, если честно, сначала ты перестал мне платить, а уже потом я стал работать за границей.
– Не надо передергивать, — Куто стал нервничать, и полоска лба на границе волос густо покраснела.
– Я не передергиваю, ты сам знаешь, что я постоянно подаю проекты на конкурсы. Выиграю — никуда ездить не буду. А пока все в твоих руках. Плати, и буду здесь работать.
– Ладно, договорились. Я вообще не за этим тебя звал. Почему не сказал, что по проекту «Савой» работа все-таки пошла? Ты же говорил, что партнеры все застопорили.
– Ты, по-моему, писем не читаешь, стопорили вначале, а потом самим нужно стало. Вот в мою последнюю поездку и получилось. Я тебе несколько раз писал. И результаты рассказывал.
– Я ничего такого не помню! Ты должен понять — это моя идея, и я первый с партнерами обсуждал этот проект!
Ага, конечно, обсуждал. После многочасовых дискуссий со мной. Ну и жук.
– Так вот, я тебе отныне запрещаю работать по этой тематике! Это сфера моих интересов!
Да, загнул директор. Такой наглости я не ожидал. Было заметно, что к этому разговору он готовился давно и ждал моего сопротивления. Заранее отработанная поза в кресле, отрепетированные фразы. А ну тебя на фиг.
– Да ради бога, занимайся сам. Только от меня уже ничего не требуй.
– Договорились. И впредь будь крайне аккуратен в такого рода делах. Ты должен понимать, что для ведения таких проектов необходима жесткая дисциплина.
А что возразить? Очень трудно добиваться на каждое свое сказанное слово справки о том, что ты его сказал. На каждое письмо — заверенного ответа. Однако надо. Надо всегда четко представлять, с кем имеешь дело. Надо было, конечно, рогом упереться, поднять скандал, выступить на ученом совете. Надо. Но кому?

В офисе меня ждал запрос из министерства, требовали срочно принести подписанные документы. Придется опять к директору и главному санврачу — подпись на предмет отсутствия тараканов в учреждении. После двухчасовой суеты гордо покатил в министерство. Госпожа Перченко, принявшая меня после повторившейся дискуссии с охраной, бегло просмотрела документы и отправила меня за визой старшего клерка. Госпожи Отруты. Такое ощущение, что они берут на работу дам только благодаря их фамилиям.
Там меня ждала очередь из приезжих. Они ревниво глядели на меня, баловня столицы, которому, чтобы попасть на прием к самой Отруте, было достаточно проехать два квартала. Провинциалы были, конечно, большими конкурентами в этой бессмысленной схватке. Они, зная сложность поездки в столицу, заранее тысячи раз перепроверяли документы, созванивались со знающими людьми и готовили тайные, ублажающие подарки чиновницам. А я так приперся. Да ещё фыркнул, узнав, что я пятый в очереди. Поняв, что за предыдущие шесть часов был принят только один человек, выскочивший прямо передо мной, я совсем загрустил. Госпожа Отрута выходила покурить на полчаса примерно каждые пятнадцать минут. И, судя по тому, как она смотрела сквозь заискивающие взгляды очередников, была женщина закаленная. В итоге завтра мне придется опять посетить этот дом скорби, чтобы выстоять эту же очередь.
На следующий день я прибыл сюда с утра, опередив поезд из провинции на пять минут. И был первым. По-моему, я уже включаюсь в эту игру. Как кролик в игру удава. Отрута держала меня в ожидании почти три часа, обсуждая по телефону покупку новой кофточки и прервавшись только для того, чтобы заявить мне:
– Вы что не видите, я занята!
Я ретировался и терпеливо стал ждать в коридоре. Наконец я услыхал, как она положила трубку и опять шагнул за заветную дверь. Госпожа Отрута и другая, тоже важная дама, сидели друг напротив друга за письменным столом. Они ели борщ из литровых стеклянных банок. По-видимому — каждая свой. Даже не взглянув на документы, помогая себе кусочком черного хлеба, Отрута заявила:
– У вас над буквой «А» нету тильды, переделайте, переподпишите и приносите опять.
– Извините, в урду нет тильды над «А», — робко возразил я.
Отрута, молча отложив хлеб и не выпуская ложку, взяла телефонную трубку и набрала номер. Трубку она прижала подбородком, вернув хлеб на место.
– Перченко! Как вы готовите документы? Что вы тут ко мне присылаете?
Судя по паузе, с того конца провода отбрехивались.
– Чего вы стоите, — не отрываясь от трубки, подняв на меня глаза, заявила Отрута, — идите, переделывайте, я так не приму!
Дальше она вела разговор с Перченко о делах, не связанных с моим проектом, о каких-то внутренних распрях. Потоптавшись, я ушел восвояси, прихватив разбросанные по столу бумаги. Домой и пива. Только на этот раз — много…
Дома — тоже очередной бред. Письмо из ЖЭКа — в конверте бланк учета очереди льготной замены прокладок. Бланк перечеркнут крест-накрест и сверху неаккуратно накарябано — «Явитесь в ЖЕК не позже следующей субботы». Ладно. До субботы далеко.

Мимо раздолбанного русла реки. Названия которой я не помню. Мимо нависающих над головой скал. Но над душой все равно — громада двухголового Эльбруса. Терскол уже позади. Впереди, вернее вверху — первый привал, «Песчаная гостиница». На меня, одиночку, дико поглядывают остановившиеся на традиционный отдых группы. Одиночек здесь не любят. Я тоже не люблю одиночек. Я сам одиночка. Не буду их беспокоить. Однако не следовать традиции — это по меньшей мере неумно. Надо сесть, поковыряться в рюкзаке. Особым драйвом считается сверить высотомеры с кем-нибудь из отдыхающих здесь. Высотомера нету, поэтому я предлагаю, из шкодных побуждений, сверить шагомер. Предлагаю я это матерому ходоку, который шагает в сопровождении неуравновешенных девиц — очевидно, собирается покорить не так горы, как своих согруппниц. Все, мой юмор не понят, хватит!
Вперед, к Чипер-Азау. Даже то, что в рюкзаке у меня почти ничего нет, кроме плоской коробки и мелкой ерунды, не имеет значения. Я начинаю тяжело дышать после первых ста метров подъема по снежнику. Не надо паниковать. Тяжелое дыхание — это просто тяжелое дыхание. Не обращать внимания. Ну, дышу, сопя как слон, но ведь иду и не замедляюсь. Тяжелое дыхание — это пройдет. Как только организм войдет в новый ритм, как только перестанет бояться непривычных для него условий. Я надеюсь.
Тропинка начинает приближаться к моему носу. Это значит — подьем становится круче. Уже кажется, что я стараюсь им, носом, тормознуть по снегу — так неприятно близко он передо мной. Ну вот! Только втянулся в эту толкотню по снежнику, а он кончился. Сумасшедшие валуны. Камнепад по-здешнему. А по мне, так полное безобразие. В Крыму эти камни сошли бы за нормальные скалы, а тут, в условиях торжества природы над человеком — всего лишь камни. Даже в этом царстве снега они теплые — нагреваются солнцем. Это хорошо, потому что по ним уже надо ползти по-пластунски. Если, конечно, такой термин подходит для перемещения по вертикали.
И самое обидное — стоило на секунду прервать это согбенное движение, чтобы только распрямить спину, так вот на тебе. Одно неуверенное движение, и нога соскальзывает прямо в полость между этими омерзительными камнями. Больно… Больно не от удара, а от ссаженной кожи. Осторожно пытаюсь закатать штанину. Осторожно не получается. Приходится, сидя на камне, снимать штаны. Зачем-то отвернувшись лицом к вздымающимся камням. Чтобы не подсматривали. Как неприятно… Багровая ссадина, крови почти нет, только набрякающая гематома. Долго роюсь в пожитках. Зеленка помогает. Только вот штанину надо распороть — каждое прикосновение ткани к ссадине вызывает гамму отрицательных ощущений. Ладно, тут немного уже осталось.
Карабканье по камням прерывается странной мыслью — не натерли ли мне лямки рюкзака плечи до крови? Дурацкая коробка-футляр сама по себе тяжела, а содержимое — тем более. Собравшись уже пожалеть себя, вижу, что камни кончились, и прямо перед носом — перевал. Все! Двадцать минут отдыха.
Нет сил ни на что. Плюхнувшись на торчащую из снега каменную проплешину, провожу инвентаризацию. Распоротую штанину уже можно попытаться зашить, содранная голень подсохла — ура зеленке, а тепло надо беречь. Штормовка ничего. А вот вибрамы мокры до такого состояния, что начинают принимать форму ноги. Даже пальцы угадываются. Предчувствие говорит, что через несколько минут дикий холод скрутит мне ноги. (Надо убить предчувствие в следующий раз. Оно всегда говорит гадости). Долго сидеть нельзя. А хочется. Почему я не какой-нибудь шамбал? Сидел бы так в горах на перевале всю жизнь и балдел. И никуда бы не шел. Наверноете, в шамбале, потому и сидели в позе лотоса всю жизнь, потому что было лень идти куда-либо. Ни вверх, ни вниз.
Пальцами рук, упирающихся в снег для равновесия (перчатки тоже — насквозь), вдруг нащупываю какой-то цилиндрик. Гильза. Латинские буквы на торце. Год — 1939. Немецкий заслон. Он стоял и на этом перевале. Интересно, кто были они? Трясущиеся от холода юноши? Рыцари — нибелунги? Как-то не верится, что это были матерые партайгеноссе, верные идее тысячелетнего рейха. Всякая национальная идея оканчивается на обезумевшем от страха пацане со стволом в руках. Хотя, неправда. Когда приходит момент истины, то страха уже нет. Хотя, тоже нет — какой к чертям момент истины, когда ты стреляешь, и в тебя стреляют и убивают. Страх, он гложет задолго до финала, а героизм — это вообще полный бред. Потом, в учебниках истории, это называют массовым героизмом. Участие в бессмысленных побоищах.
Интересно, погибли они тут или просто смылись, как припекло? Хотелось бы, чтобы смылись. Порывшись в снегу, нахожу целую гору гильз. А! Если и смылись, то не сразу. Нет, точно смылись! Нет же никаких скелетов фашистов, прикованных к скалам. Фашисты — они больше в столицах при штабе. Что-то меня несет на несущественные темы. Это от недостатка кислорода.
Так, хватит рассусоливать, вперед! Осталась ерунда. Ерунда-то ерунда, но спускаться как-то особенно непросто. Размокшие вусмерть вибрамы не держат грунта. Такое ощущение, что я пытаюсь цепляться за грунт когтями. Жаль, ощущение не соответствует истине. Не отрастил. Чавканье по снегу спустя часа два переходит в чавканье по грязи. Не повезло с погодой, снег, дождь и непонятно что. И самое неприятное — размокшие вибрамы. Они, по-моему, выйдут мне боком. Вернее, уже вышли резкой болью в мизинце правой ноги при каждом шаге. Повредил о камень на подъеме. Мне как-то объясняли знающие люди — с горы спускаться труднее, чем подниматься. Это потому что надо коленки крепкие иметь. Ну, так вышло, я крепкие дома оставил.
Но вот лямки рюкзака… Совершенно явственно ощущаю струйки крови, текущие в подмышки. Марево пота перед глазами. Или марево дождя. Ещё немножко. Запах дыма дарит надежду и силы. Из-за зелени рододендронов, гордо покачиваясь в такт моим нетвердым шагам, выползает крыша. А за ней и весь кош. По непонятно какому зову из коша выскакивают два пастуха. Судя по шапочкам — грузины. Сдирают с меня рюкзак, тащат в дом. Как там хорошо! Тепло очага, сдобренное дымом. Я бы его резал на куски и продавал горожанам. В состоянии эйфории от тепла я ощущаю огонь на щеках. А вот состояние полета после снятого рюкзака — это дано ощутить только посвященным.
Сбрасываю вибрамы, меняю носки на сухие и из самых недр рюкзака достаю пачку гродненской «Орбиты». Самое интересное, сухой! Мужики, затянувшись вместе со мной сигаретами, рассказывают, что сегодня они как раз подстрелили тура, и вот варят его. Одна из подпорок крыши коша обмотана кожей тура. Еще совсем сырой. Готовили мужики тура забавно. Порезали на кусочки и варили в большом котелке. Потом, предварительно израсходовав весь мой спирт, разлили бульон по алюминиевым тарелкам и стали есть куски мяса. С солью. Соль была не простая — смешанная с перцем. Вот она — грузинская острота. А может, они и не грузины? Тут и кабардинцы и, вообще, намешано всякого. После ужина начался долгий неспешный разговор. Пастухи вспоминали о каких-то немцах, явно привирая. Но гильза в кармане резонировала. Как давно это было? Не могли они ничего такого помнить. Потом они пели что-то на своем языке. А потом — все.
Утром я оставил им буханку бородинского хлеба, соли. Поблагодарил и, совершенно отдохнувший, ушел вверх. Храни их Бог. Хотя пока что хранителем был я. Но об этом я никому даже намекнуть не могу. Кстати, на плечах синяков нет. Вот напридумывал. А нога распухла и болит. Но, учитывая, что болит только мизинец — терплю. Он у меня не толчковый.
Вот он, срез водопада, вдоль которого я шел сегодня. Чистое небо, солнце, брызги воды и рододендроны. Как это не похоже на вчерашние муки. А вот и маленькая площадка над водопадом. Здесь сухо и видна вся долина. Из рюкзака вынимаю дурацкую коробку-футляр. Набор «сделай сам». Вот и делаю. Это я проделывал тысячи раз на тренировках и в деле. В деле, как мне кажется, не часто. Резьба к резьбе. Деталь к детали. Благо все хорошо смазано. Десятимиллиметровое снайперское ружье. Прицельная дальность две тысячи сто метров. Прицел инфракрасный, наводимый по спутниковой подсветке цели. Хлопнули дюбеля, посланные пороховыми зарядами в камни. Ружье замерло в безразличном ожидании. Ждать — это его дело. Моё дело — нажать спусковой крючок, когда пискнет система наведения. Вернее, наводить буду я, а пискнет система, когда наведу крестик прицела на отметку. Человек, идущий по тропе. Так и не дошедший до её конца.

Неужели простая боль в ступне может вызвать такие дикие ассоциации? Зачем мозги мои так изощренно пытают меня по ночам? Ведь не было же этих снов раньше. Вернее, не чаще раза в год. А тут — лавина. Интересно, я совсем не помню, когда так покорежило мизинец правой ноги, наверное, ещё в армии началось. Врачи говрят, что артрит и что надо поехать на грязи. Ну, хорошо, про Терскол я слыхал, грамотный. А вот какой-такой Азау? Какие пастухи? Ружьё со спутниками… Тут сперли антенну мою спутниковую на днях. Так что, из-за этого бред? Может, пиво плохое? Да нет, вроде нормальное, «Оболонь». Хотя, какое нафиг нормальное — просто единственное.
Самое обидное, сны меня будят в «час быка» — два ночи, а потом заснуть не могу. Мое ночное бдение — это целая философия. Тут можно действовать по-разному. Если перед сном не было пито пиво и нет нужды бежать опорожнять мочевой пузырь, можно побороться. Надо только не открывать глаза, не думать ни о чем, связанном с реальной жизнью. Лучше всего представить, что ты — звездный капитан и, сжимая в мускулистой руке горячую рукоятку штурвала, направляешь свой корабль в бездонную черноту неба, пролетая мимо пылающих сапфирами звезд, мимо празднично украшенных членами политбюро трибун… Гадство! Гадство!!! Я не туда стал думать!.. Нельзя вводить себя в такой бред! Эти трибуны вышибли меня из сна окончательно. Придется помечтать. Например, я иду по улице и нахожу дипломат с миллионом долларов. Вот теперь можно купить машину. Новую, типа С5. Но наличкой принимают или нет? Хотя, имея миллион, что я здесь не видел? С миллионом я поеду в Нормандию и куплю замок. Маленький, но с привидениями. Да, его надо будет отремонтировать. А сколько стоит восстановить кладку в замковой стене? А еще нужна прислуга и ещё, говорят, там налог большой на такую недвижимость. Ну почему так! Каким-то уродам — и замки, и все на свете, а тут миллиона не хватает… Долго, с широко открытыми глазами сожалею о миллионе.
А если… На новое, не подкрепленное физическими реалиями «если» сил не хватило. От бреда меня унесло в реальность. Кусок слоистого, перемежающегося полосками темного мяса сала в морозильнике манил, как золото инков. Я его тонкими ломтиками сейчас. Только нож наточить надо. Так, брусок в шкафчике. Господи, когда я этих тараканов выведу! Так, наточили. Нарочито утолщая срез на темных слоях проросшего сала и утончая на белой массе, отрезаю несколько тончайших ломтиков. Теперь, собственно то, из-за чего сало едят. Я не верю всяким философам переходных периодов! Я пью водку холодной. И густой. Я не хочу рисковать и пить гадость. Холод уравнивает в правах тех, кто может купить «абсолют», и тех, кто пьет какой-нибудь вонючий «немирофф». Значицца так! Водку надо достать из морозильника. Подождать несколько минут. Вначале прозрачного стекла бутылка покрывается инеем и делается совсем романтичной. Теперь наливаем рюмку. Пятьдесят граммов. Или еще сколько. Дело вкуса и времени года. Теперь водка внутрь, чеснок куснуть и заесть бутербродом с салом. Тепло… Душа согревается, становится хорошо и хочется спать. И иди себе спи, никаких проблем. Только вкусного хочется ещё! Ну не пропадать же уже нарезанному салу? А поспать успеем!

Сегодня не выспался так, что даже не посмел сесть за руль. Отчихался и поехал на работу на метро. А потом на троллейбусе. На «Салюте» в троллейбус села Хельга. Она была в школьной форме с передником. Указательный и безымянный пальцы правой руки были испачканы фиолетовыми чернилами. Она пристроилась спиной к автоматической билетной кассе и грустно смотрела в окно. Солнце, светившее в окно троллейбуса, окрашивало её вьющиеся волосы в красный цвет. Передник все время спадал с её правого плеча, и она автоматически поправляла его. На «Лысогорской» она сошла. А я поехал дальше. Всего лишь на одну остановку. Казалось кощунством увидеть её здесь. В суете, в городской пыли, в моих примитивных проблемах. И ещё странно — она юная, как во сне. А я — уже старый козел. И она не кричит мне — «Беги, спасайся…» Мне уже никуда отсюда не убежать.
Какие школьницы могут быть летом?? Каникулы! Интересно, а есть таблетки от бреда? Уже, читая объявления на проходной, сообразил. А чегой-то я приперся сюда?? Я ведь в отпуске. В моем длинном, положенном по рангу, отпуске. У меня создается впечатление, что я давно не пил с друзьями. Отсюда аберрации поведения. Ну, не сюда я должен сегодня. В ЖЭК, согласно предписанию. Неужели так начинается распад личности? Когда сдуру прешься на работу. Где и о работе поговорить почти не с кем. Да ладно. Это аллергия моя вызывает приступы идиосинкразии. Ну не выспался, ну мозги мутные, ну поперся на работу зря… Кто в детстве хоть раз в воскресенье в школу не ходил? В ЖЭК — так в ЖЭЭ.

ЖЭК — это место средоточия народной мудрости. Жизнь человека можно считать рациональной до тех пор, пока он не пойдет в ЖЭК. Причем, ничего ждать от ЖЭКа нельзя, да и не надо. Но не у каждого человека, если он только не владелец ЖЭКа, хватит сил никогда не прийти в ЖЭК. Вот и я — расслабился. Как шпион, который прошел весь СССР незамеченным, собрал все секреты мальчишей-кибальчишей, а потом попросил в сельпо смешать ему джин-тоник. Вот так и я поперся в ЖЭК, ошибся, расслабился и отдался на милость.
В ЖЭКе были очереди. Небольшие по величине, но огромные по содержанию. Сдуру я сначала встал в очередь к паспортистке. Там я был первый, не считая даму, уже вошедшую в контакт с ней. Иллюзия быстрой развязки ввела меня в заблуждение. Посетительнице нужна была справка о том, что она имеет право на льготную оплату телефона, однако, она не прописана по адресу, по адресу прописан дядя её мужа, ветеран покорения Чернобыля (это же сто лет назад было!) Но дядя, находясь в местах заключения, прислал справку-доверенность на переадресацию телефона по месту прописки его внуков, которых эта дама и взяла на воспитание, потому что родителей внуков лишили родительских прав. А то, что родителей лишили прав, не её вина, так вот поэтому она и пришла узнать, нельзя ли без очереди поменять газовую плиту и подключиться к цифровой АТС, а то тот мужик, которому она сдает квартиру, работает в Интернете, а телефон на блокираторе. Паспортистка, спокойно выслушав, вручила бланк для заполнения. И они ещё долго его заполняли и перезаполняли. Я решил сменить очередь, тем более, что я так и не знал, куда мне.
Минут сорок потолкавшись в очередях завсегдатаев ЖЭКов, наконец, выяснил — меня вызывают в бухгалтерию. Главная тетка заявила, как только я представился:
– А, наконец-то! Мы вас уже два года вызываем, а вы не приходите! А почему технический талон на эксплуатационный план для заключения договора на обслуживание вашей собственности не принесли? — с чувством превосходства заявила бухгалтерша.
– Извините. Что я — что? Не принес?
– Вы почему договор с нами до сих пор на обслуживание вашей квартиры не оформили? — с нотками угрозы парировала та.
– А вы что? Обслуживаете меня?
– Нет, вы посмотрите на этого умника! Он мне тут будет говорить! Понаполучали тут квартиры, а сами не несут техпаспорт! — призывала тетка в свидетели ещё трех таких же, сидящих рядом с ней.
– Какой техпаспорт? Я совершенно не понимаю, о чем вы говорите, — попытался я умерить ее пафос.
– Вам лучше знать, какой! Вы что, хотите неприятностей? — она явно страдала манией величия.
– А вы что, всерьез думаете, что у меня могут быть от ЖЭКа неприятности? — удивился я.
– Ах, вы не хотите вежливо с нами говорить? — главная бухгалтерша переходила в состояние истерики. — Принесите немедленно техпаспорт!
– Хоть покажите, что это такое! — взмолился я.
Эта фраза вызвала у тетки не только удивление, но и первобытный страх. Она увидела человека, не знающего, что такое техпаспорт! Порывшись в столе, она вытащила какой-то клочок бумаги с планом некоей квартиры и какими-то словами и печатями. Посмотрев на него в руках тетки, похоже, воспринимавшей его как миллионнодолларовую купюру, я молча ушел домой искать такое же. И нашел. Вернувшись в ЖЭК, я с радостью вручил его. После долгих манипуляций с компьютером начальница расцвела, как магнолия!
– Я так и знала! У вас площадь по паспорту больше, чем у нас в базе! Вы недоплачивали два квадратных метра! Ну, вы попали! Вы скрывали это десять лет!
– Извините, я просто платил квартплату по вашим счетам. И ничего не скрывал.
– Как же не скрывали! У вас в квитанциях напечатано 71, а у вас 73!
– Вы меня, конечно, извините, но в квитанциях есть много других цифр и чисел. Какие-то шестизначные коды, какие-то счета и ещё много всякого. Вы писали сумму, я столько и платил, что ещё? — господи, о чем я? Какой счет, какие метры? Это опять напоминает бред. Что они от меня хотят?
– Вот я вас заставлю доплатить за десять лет, тогда быстро поймете!
И тут меня перемкнуло.
– Уважаемая госпожа, не знаю, кто вы там и как вас зовут, но я знаю законы. Вы не можете меня заставить что-либо доплачивать из-за ваших ошибок. Если вы будете очень назойливы, то я постараюсь, со своей стороны, потребовать от вас все виды сервиса, что вы мне задолжали за десять лет, я имею на это право.
Бухгалтерша позеленела, молча вернула бумагу и уже в спину мне пробурчала:
– Вот только попробуйте прийти за третьей формой…
О чем это она?

Звонок телефона застал меня за дремотой у телевизора. Звонил однокашник, которого я не видел двадцать пять лет. Мы когда-то были приятелями. Примерно двадцать шесть лет назад. Он тут пролетом, и сейчас едет ко мне.
Отличная белорусская водка хорошо сочеталась со всем, что у меня нашлось в холодильнике. Уже через час после всяких — «а где, а как, и чем», наплыли воспоминания. Первое откровение — нет Поскребыша. Санькова повесилась. Причем очень давно. И ещё смерти. Слишком много. Сережка со смешной фамилией Завтрак — в Новой Зеландии. А вот комсорг факультета дослужился до министра. Смешно, я недавно его видел на конференции. Да и сам мой приятель сожалел, что не сработался с давним шефом. А тот взял — и стал президентом, и страну распустил. Не в смысле поведения, а просто разогнал. Объявил, что её нет, страны. Как назло, мой бывший приятель совсем ничего не знал именно о тех, кто мне до сих пор если не дорог, то хоть интересен. Потом гость долго, на жлобском суржике (почему я раньше этого не замечал?), рассказывал о своей жену, которая ему надоела. О подруге, которая надоела ещё больше. О работе, связанной с проверкой электроизмерительных приборов регулярно, раз в квартал, а начальник не дает средств на проверку. Но самое главное, что приборы все старые и не работают, потом… В общем, самолет у него сегодня, и скоро все кончилось. Спать, спать…

Глава 3

Авиетка фиксировалась бугелем прямо под брюхом салона, ближе к капитанской рубке. Громада межконтинентального лайнера «Грюнвальд», превосходящая размерами все известные аэропланы в несколько раз, превращала авиетку в смешного комарика под брюхом у бегемота. На неё вообще никто никогда не обращал внимания.
Это был первый полет «Грюнвальда». Несмотря на гигантские размеры двенадцатимоторного монстра, строительство которого сохранялось в полной секретности, выглядел самолет даже изящно. Сама процедура посадки и обустройства в комфортабельных креслах не запомнилась. В памяти остался белобрысый рослый пацан, сидевший в ста метрах от взлетной полосы, построенной специально для «Грюнвальда», громко распевавший йодли. Его тирольские шорты из светло-серых давно превратились в грязно-заношенные, но пел он самозабвенно, не обращая ни на кого внимания.
Все замерли, наблюдая в иллюминаторы разбег аэроплана. Публика изо всех сил старалась выглядеть привыкшей к подобным полетам. Однако, как только пейзаж за окнами начал менять привычный масштаб, все, не выдержав, загалдели и прилипли к иллюминаторам.
После взлета стюард в белом кителе пригласил всех в хвост самолета — в изюминку лайнера — ресторан. Плевать мне на пассажиров, нормандские устрицы и старую Клико в меню. Я сидел в уголке ресторанного зала, рассеянно наблюдая за публикой. Угрюмый датчанин в попытках произвести впечатление на свою желтушную даму возвращал официанту уже третью бутылку фалангины. Он нюхал и кривился от вина. Правда, было очевидно, что про фалангину он узнал только что, из меню. Я себя поймал на мысли, что нормальному человеку мои наблюдения могут показаться снобизмом, жлобством и придурью.

Инженера Сойфера я узнал сразу. Прижимая к груди свою шкатулку, он занял самое почетное место в зале. Удивительная личность. Серый, массового пошива костюм, очки с залапанными стеклами. Старые, давно не чищенные туфли. На руке «ролекс», усыпанный бриллиантами. Живет в однокомнатной квартире в Кицканах. Купил дочке имение в Ницце. Автор сотен работ, меняющих все прежние воззрения на оптику. Украл изобретение у своего аспиранта и сейчас, в шкатулке, тащит его на продажу за океан. Хотя, кому оно нужно?
– Извините, у вас место свободно за столом? Извините, но все кругом занято…
Ей, наверное, лет двадцать пять, смешные веснушки вокруг носа. Небесно-голубые глаза. Судя по фигуре — итальянка.
– Да, конечно, я буду только благодарен, если вы разделите моё одиночество.
Её звали Соня, она летела к своему жениху в Аргентину. Он там управлял чайными плантациями Италии. Она доверительно сообщила мне, что повар здесь из Калабрии, и что надо обязательно попробовать суп из мидий, а вот прецемоло прямо из Салерно привозят, и что если попросить, то в пасту, для своих, положат не обычную сушеную петрушку, а именно то, что надо. Потом я узнал, что дуче присоединил Эфиопию совсем без кровопролития, а на последней уборке хлеба, он, такой милый, сам стоял у молотилки и…
Все — сомнений нет. Через мгновение тот тип, рядом с Сойфером, разрядит в него пистолет. Так глупо выпирающий из-под смокинга. Явно маузер. Дальше тянуть нельзя. Коротко извинившись, я уверенно иду прямо к столу Сойфера. Он как чуял, заметил меня ещё метров за пять до своего стола и судорожно прижал шкатулку к груди. Тип за соседним столом начал медленно тянуть ствол из-за пазухи. Выстрел люггера на фоне тихой ресторанной музыки эпохи барокко и невнятного бормотания публики прозвучал вызывающе. Тип обмяк за столом. Белая манишка вмиг стала темной от крови из аккуратной дырочки во лбу. А стена красной от размозженного затылка.
Сойферу — бутылкой по темечку, большего не заслуживает. Шкатулка у меня в руках, жаль, я не могу её уничтожить здесь, придется тащить, заботиться. А тип был не один. Несмотря на сутолоку и панику среди ресторанной публики выделяются человек шесть в разных местах зала. Вкладываю все силы в рывок к двери «Servizio». Быстрее, быстрее! Вот он, кураж погони, вернее ухода от нее. Стало получаться все! Даже никому не нужный, но такой эффектный толчок ногой от декоративной колонны, позволивший мне резко изменить направление движения. Ещё один толчок, несколько выстрелов в кратком полете. Все — погони нет. Лабиринты грузового отсека пролетаю на одном дыхании. Вот он, люк выхода, точнее, вылаза, в авиетку. Как все-таки хорошо придумано — бугель аппарата управляется не из капитанской рубки, а прямо из моей кабины. Как Соня оказалась здесь раньше меня? На пассажирском месте?
Тарахтящий звук отжимаемого рычага, авиетка отпадает от кабины несущего ее гиганта. Сразу ощущается переход в другое состояние. Вместо вибрирующего влечения лайнером — глухой удар о воздушные струи. Жалобный писк Сони. Я весь во власти атмосферных потоков. Утлое летательное средство, как полиэтиленка под попой на ледяной горке, ищет самого простого способа перемещения сверху вниз. И вяло реагирует на мои манипуляции рычагами. Тело чувствует всякую кочку этой горки. Кнопка стартера. Уф… Все — работает. Впившись в ручку штурвала, еще не отключившись от побега, пытаюсь ощутить себя. Медленно покачиваюсь с крыла на крыло. Подергиваясь на воздушных неровностях, авиетка понемногу осваивается в небе. Пробую штурвал на себя — а она прекрасно управляется! Соня почему-то поет «Avanti popoli a la riscosa» и пытается давать советы по управлению машиной. Прощальный взгляд на удаляющийся лайнер и — на восток. Уже почти потеряв Грюнвальд из виду, вижу красный отблеск на приборной доске. Тонны бензина взрываются впечатляюще. Так и не войдет в историю «Грюнвальд». Горючего в авиетке едва хватает, чтобы дотянуть, вздрагивая на каждой воздушной яме и кочке, до Тироля. От шкатулки, согласно инструкции, я давно освободился, предварительно положив в неё адскую машинку. Вот и аэродром — полоса в горах… С затихающим мотором приходит полная тишина…

Чудовищные удары сердца будят меня потной ночью… Ещё одна такая посадка во сне — и наяву будет некому летать… И даже ходить. А ещё чуть-чуть, и я бы приземлился нормально. Соня там… Кому и что я сделал плохого? Сколько на часах? Опять два ночи… По-моему, от гостя осталась водка. Тем более, что я с ним пил пиво, сославшись на «за рулем». О! Легче! Значительно легче!
Нет, хватит. Сегодня никаких гостей, министерств, жеков-меков и прочей чуши. На природу, в лес, на речку. На Тетерев! Я там не был двадцать лет. Как там тогда было здорово! Все побережье малюсенькой речки усеяно палатками, веселые компании, гитары, шашлыки. Самое сложное — найти место для палатки. Больно уж народу много. А чуть поодаль — молодой ельник, там и маслят можно набрать. Эх, тряхну стариной!
Сто километров по хорошей дороге, да на исправной машине пролетели мгновенно. Вот он, знакомый мостик, поворот в лес. Что-то начало беспокоить меня сразу после поворота. Что — не понятно. Вот и речка, и с трудом вспоминаемые полянки вдоль воды. И стало понятно, что беспокоило. Никого. Пусто. Что-то неприметное пришло в нашу жизнь. Нет веселых компаний, писка детей на крутых песчаных склонах. Видать, не мне одному грустно… Купаться в пустынной реке не захотелось. Обратные сто километров пролетели так же незаметно. По пути родилась идея. Зачем я сижу в городе во время отпуска. Можно ведь домик на реке снять. Вон в Заспе — там полно всяких пансионатов с маленькими домиками на самом берегу. Можно шашлык вечерами на углях жарить. Ни города, ни пыли, ни телефонов и министерств. Надо попробовать.

Сиримава сказала, что мы с ней вместе должны пойти на встречу с редактором. Я постою в стороне, а она ему покажет сценарий и обо всем договорится. После долгого блуждания пришли. Зеленый живописный уголок города. Частные дома, тихая улочка. Ветви яблонь и абрикосов нависают прямо над тротуаром. На обочине стоял длиннющий лимузин с вызывающим номером «ДИРЕКТОР». Наверное, имелось в виду — директор бани? Возле лимузина толкались в вялой беседе несколько мужчин в модных льняных костюмах, похоже, из одного магазина. Они обсуждали что-то денежное. Так, по крайне мере, выглядело. Сиримава, поздоровавшись с одним из них — самым толстым — терпеливо ждала окончания разговора. Мужчины всем своим видом показывали, что им до неё нет никакого дела. Борясь с этим, Сиримава все время меняла позицию, пытаясь маячить на глазах у главного.
Я с видом праздношатающегося прогуливался невдалеке. Создавалось впечатление, что место встречи выбрано не случайно. К длиннющему лимузину подъехало ещё несколько дорогих машин. Они парковались недалеко друг от друга. Из машин выходили празднично одетые люди. В основном молодежь, все в заморских шмотках, знающие друг друга и сознающие свое особое положение в жизни. Собирались они, судя по всему, для какого-то действа в молельном доме, куда и устремлялись после приветствий и объятий. Краем глаза я заметил, что Сиримава уже обсуждает что-то с толстым в салоне машины. Ну, дай бог, получится у неё. Правда, мало верится. От праздных наблюдений меня отвлекли двое из собравшихся, которые вдруг направились ко мне. Полнеющая дама и девушка, скорее всего, её дочь.
– Ой, молодой человек, можно вас? — заговорила дама.
– Можно меня что? — удивился я.
Тут в разговор вмешалась дочка. Она была стройная, в светлом платье в мелкий цветочек. Черные вьющиеся волосы сколоты на затылке в узелок. Смущаясь, она ответила в тон моему вопросу:
– И поцеловать.
Не дожидаясь моего ответа, она скромно прикоснулась к моей щеке губами. От неё пахло свежестью, и прилипшая на её верхней губе скорлупка от семечка небольно царапнула мою щеку.
– Сима, ты, как всегда, хочешь смутить мужчину! — возмутилась дама. — Не приставай раньше времени!
– Что вы, что вы, я совсем не против, — улыбнулся я. — Так это все, что вы хотели от меня?
– Ну вы прямо шутник! А скажите, вы случайно не еврей? — Симина мама была разговорчива.
– Я случайно бы не позволил себе быть не только евреем, но и даже марсианином. Тут случайность невозможна.
– Не морочьте мне голову, мне же вас хорошо рекомендовали!
– Извините, давайте по порядку, — мне было почему-то интересно.
– Только не говорите, что не понимаете! — подмигнула матрона.
– А все-таки, чем могу быть полезен?
– Нам сказали, что вы можете позаниматься с моим мальчиком, братом Симы. Вас очень рекомендовали и говорили, что вы не откажете, — Сима молчаливой улыбкой демонстрировала, что она тоже очень хочет, чтобы я занимался с её братом.
– Я должен вас предупредить — моё время ценится очень дорого. Если и соглашусь, вы должны быть готовы платить.
– Деньги не играют значения! — гордо произнесла мамаша.
Она подхватила меня под руку и поволокла к молельному дому, собиравшему её соплеменников. По пути она болтала безостановочно:
– У нас большие проблемы — он совершенно не может общаться с людьми, кроме меня и Симы. Он в своем мире и выходить из него не хочет. Вы знаете, мы нанимали известных психологов, мы им платили сумасшедшие деньги, по тридцатке в час!
Ничего себе! Её тридцатка — сумасшедшие деньги! Я меньше двухсот вообще не беру! Ну, да ладно.
– Так эти бездельники ходили-ходили, что-то разговаривали, а потом сказали, что лечиться надо мне, а мой сын в порядке!
Через десять метров шествия я уже отключился и впал в легкую прострацию. В церковном сумраке на длинных скамейках сидели все те, кого я только что видел выходящими из шикарных авто. Очевидно, служба ещё не началась, и народ праздно болтал. Мимолетный взгляд — вот и все, чем меня отметила публика.
– Вот, Макс, познакомься. Это господин Бартези. Он будет с тобой заниматься.
– Я даже и не знаю, смогу ли я найти время. Я сильно занят, — ответил тот, кого назвали Максом. Это был парнишка лет тринадцати-четырнадцати. Худое треугольное лицо с мелкими чертами. Крупные, навыкате глаза. Кожа нездоровая и шелушащаяся. Густые, курчавые волосы разделены посередине пробором. Обычный пацан.
– У тебя есть компьютер? — проигнорировал я его заявление.
– Да, но он не работает. Там что-то с системой, — вяло ответил Макс.
– Давай, Максим, я попробую его починить, мне бы хотелось, чтобы мы вместе поработали с компьютером.
– Что вы там можете починить? Исаак из Интеля ничего не сделал, а он о-го-го! И меня зовут не Максим, а Макс.
– Я буду тебя звать Максим, Макс похоже на кличку клоуна. А с компьютером — я думаю, что справлюсь.

Дверной звонок резал сон на невразумительные куски. Ну нету меня дома. Я уехал в Азию, Африку и Латинскую Америку одновременно! Строить Асуанскую плотину! Ты, звонильник… уйди… Не уходит.
– Кто там? — через дверь — лень одеваться.
– Это Вера?
– Нет, тут таких нету!
– Извините, ошибся.
Разве мой голос похож на голос Веры? И что за Вера такая?
И зачем у Симы была лушпайка на губе?

Глава 4

На выходе из подъезда меня остановили два молодых человека с повязками «Дружинник». С этой конторой лучше не шутить. Они вежливо, вежливость переходила даже в хамство, пригласили меня посетить Министерство прикладной санитарии. И даже вызвались проводить.
В приемной, у двери, обитой кожей, с надписью «Прием граждан после 14.00», меня оставили наедине с легкомысленной секретаршей. Та уныло раскладывала на экране монитора «солитер» с простейшими опциями. Через час секретарша непонятно из каких побуждений сказала:
– Заходите, он освободился.
Ну, я и зашел.
Толстый, активно лысеющий коротышка, красные глаза, мутный взгляд. Мутный от природы, не после вчерашнего. Начальник сидел, держа в руках какую-то бумажку. Кивком предложил сесть на стул, стоящий у другого стола, припаркованного перпендикулярно.
– Прекрасный у нас народ! — без вступления, патетически начал лысый. — Вот посмотрите, мне пишут. Живет семья шахтера в полуподвале, однокомнатная квартира, а ничего не просят! Благодарят, что мы сохранили рабочие места на шахте. Или вот ещё! — он покопался в других бумажках, сначала безрезультатно, но потом тихо произнес:
– Ага, вот оно, — и, уже откашлявшись, громко. — Пишет мать героя взятия Тузлы у варваров. Уже тридцать лет прошло со дня гибели кормильца, но родина помнит о герое. Мать благодарит за назначенную пенсию. Сожалеет, что нет никакой войны, её внуки повторили бы подвиг своего отца.
Потом, бросив на мгновение отрешенный взгляд в окно, он вдруг без всякого перехода произнес:
– Так что там у тебя, Стамин?
– Что у меня? — откровенно удивился я.
– Ну, как «что»? Чем ты недоволен?
– Да я вроде не жалуюсь, так же как и ваши респонденты. Всем доволен, налоги плачу.
– И что, совсем не понимаешь, зачем сюда пришел?
– Да я и не рвался особо. Ваши вертухаи меня притащили, — вяло возразил я.
– Ну что у вас за жаргон? Разве мы — НКВД? Всё НКВД осталось в прошлом, да и в другой стране. Мы же жить помогаем народу.
– Простите, я действительно не понимаю, чем я мешаю жить народу.
– Ну, не стройте из себя наивного. Вас родина воспитала, одела-обула, образование дала, а вы что?
– Я позволю себе возразить. Меня воспитывали родители, бабушка. Одевали-обували тоже родители. Образование… я так думаю, в том, чтобы мне его дать, государство было заинтересовано. Так же, как и я в том, чтобы его получить. Тут, что называется, совпадение интересов. Работаю-то я на государство. Так же, как и мои родители. И одевали-обували они меня, экономя из той мизерной зарплаты, которую им платило государство.
– Не надо демагогии, господин Стамин! Вам что, больше нечего сказать?
– А что я должен сказать?
– Ну, тебе лучше знать, почему вас сюда пригласили, — бесцветным голосом продолжил толстый.
То ли он действительно не мог определиться, быть со мной на «вы» или «ты», то ли это была особая игра.
– Ей богу, нет идей, чем я мог навредить санитарии, тем более, прикладной, — изобразил я наглого простачка.
– Не зуди, Стамин! — особист перешел в атаку. — Ты родину не любишь, Стамин! Много на себя берешь! Тебе родина все дала, а ты ей что? Когда свои художества закончишь? — Чиновник жестом, исполненным отвращения, пропихнул по столу в мою сторону бумажку.
Это был плохого качества ксерокс с моего патента, полученного совместно с заграничным университетом. Ты смотри! Работают!
– Ну и что? Я ехал в поезде, за рубежом. Билет на поезд купил на свои деньги. Обдумывал идею, появились кое-какие мысли. Как приехал в тамошний университет — у них те же идеи. Вот они и сделали патент, и меня включили, из уважения. Я понимаю, вам это удивительно. У нас так не принято. Я имею в виду, уважать человека и его мысли.
От такого кощунства у толстого даже покраснела лысина.
– Вы что себе тут? Все, что у вас есть, вам дала родина, её героический народ, а вы здесь себе позволяете, — театрально воздев десницу к небу, прорычал санитар.
– Все что у меня есть, я добыл себе сам, вырвал из зубов тех, кому родина дает даром. И досталось это мне не легко. Но я просто работал. У нас с вами — разная родина. И все, что делала ваша родина, это — мешала мне работать и жить посредством тех, кому она все давала даром! Уничтожала мою родину. А героический народ… Чаще всего это обезумевшие от издевательств и нищеты такие же, как я, люди, — да о чем это я, и кому… — Ваша родина — вы о ней и заботьтесь. У меня была родина — мои друзья, коллеги, моя работа. Где оно все? Да убежали от вашей вакханалии кап-коммунизма!
Я, конечно, переборщил. А ну их всех. Устал я.

В подвале этой школы было бомбоубежище. По иронии судьбы, оплавленные адским огнем, разрушенные стены сохранили школьную табличку. «Первая русская художественная средняя школа, г. Минск». Остекленевшие потоки расплавленных кирпичей действительно напоминали высокохудожественное произведение. Бомбоубежище не пострадало, однако доступ в него был только через аварийную галерею, затерявшуюся в развалинах на противоположной стороне Шпалерной улицы. В этом убежище мы и жили. Последний очаг сопротивления. Вернее, и сопротивлением нас толком нельзя было назвать. Так, случайно уцелевшие в первую волну вторжения подростки, почти ещё дети.
В неразберихе первых дней мы случайно оказались вместе, кто-то вспомнил про убежище, натаскали туда еды из разрушенных магазинов и стали там пересиживать тяжелые времена. Иногда выбирались в мимолетные вылазки. Из них стало известно, что в город возвращаются люди. Бэрик, самый шустрый и ушлый, выяснил, что восстановлены даже городские власти. Все чиновники были назначены мораидами. Но самих мораидов никто так и не видел. Они изредка появлялись на улицах, на своих жутковатых машинах, парящих в нескольких сантиметрах над землей. Никаких особых конфликтов не случалось. Вообще, само вторжение обошлось, по крайней мере, в Минске, малой кровью.
Жители, заранее оповещенные гражданской обороной о приближении корабля мораидов, были эвакуированы в окрестные пионерлагеря и турбазы. Те, кто не смог, остался в городе. Город был выжжен с первого залпа корабля чужаков. Сопротивление регулярной армии было сумбурным и невразумительным. Выстроившиеся на Центральной площади танки так и не произвели ни одного выстрела, а остались там в виде заржавленых туш. На этом все и кончилось. Войска отступили далеко за Витебск, а потом и вообще разбежались, ибо больше отступать было некуда. Всюду по планете происходило примерно то же самое.
Год в убежище прошел довольно спокойно. С юношеской непримиримостью мы готовились к борьбе. Только было совсем непонятно, с кем. С вновь назначенной администрацией? Однако, она никак не проявила себя. Оккупантов так никто и не видел. Оставшиеся в живых горожане боролись только с голодом и болезнями в выстуженном первой же зимой городе. Мы в редких вылазках собирали за городом валявшееся там в изобилии оружие. Айгист нашел склад зенитных гранатометов и ночами, с Грушей и Корсаком, тягал их в убежище. Матусевич ваял радио из всего, что попало, и спустя три месяца впервые его включил. Ничего, кроме хрюканья, мы не услыхали. После этого Матусевич стал рыскать по городу и через месяц рядом с приемником заработал компьютер. Учились собирать и разбирать калаши, и даже практиковались в стрельбе в примыкавшем к убежищу тире. Предварительно убедившись, что наружу не проникает ни звука. И валяли дурака вечерами, играя в корову, устраивая драки подушками. И читали вслух «Граф Монте-Кристо».
Жизнь беззаботных беспризорников была прекрасна. Но в один день все прекратилось. Вышедшая утром за каким-то интересом Милка ворвалась в убежище с выпученными глазами.
– Там — на Харьковской, там их целая лавина! Они просто убивают всех! Машины с людьми валом оттуда едут. Раненых везут.
Потом это назвали второй волной контакта. Круглик, давно избранный лидером нашего подземелья, тихо произнес:
– Мы должны вмешаться, надо только начать! Народ поднимется, да и армия придет на помощь, как только увидит, что есть сопротивление!
Мы и знать не знали, что давно уже нет никакой армии.
Дом на Юбилейной площади, разваленный только наполовину, стоял на стратегической высоте. Там, за кирпичными обломками мы заняли позицию. Первые машины мораидов показались на Танковой. Какая ирония. Инопланетные танки на земной Танковой улице. Почему-то вспомнилось, как в детстве, вдруг ставшем таким далеким, на этой Танковой грузовик раздавил мой футбольный мяч. Как на обочине её мы соорудили тайник, играя в шпионов и войну.
Вот она, война. Ползет, не касаясь сгоревшего асфальта. Макса, вспоминая инструкцию, норовила улечься именно так, как в книжке — ступни носками наружу и прилипнув животом к земле. Плоский блин инопланетного танка. По бокам, как жабры, отверстия. Очевидно, для стрельбы. Краска, или чем они там покрыты вокруг этих ужасающих дыр, облупилась от высокой температуры. Корпус вокруг чуть тронут окалиной. Хлопок над ухом — это первый не выдержал Оська. Ракета из его гранатомета с воем чиркнула по кузову танка, не причинив ему вреда. А для нас выстрел был чреват последствиями. Танк начал плавный, уверенно-неспешный разворот в нашу сторону. Он не торопился. И совершенно зря. Второй ракетой Оська угодил прямо в выступ на носу, в секунду превратив врага в факел. Почему-то не было страха, так часто будившего нас по ночам.
– А-А-А-А!! — взрыв восторженных криков приветствовал Оську.
А на улицу выходили основные силы. Сотни танков. Они приближались к площади двумя потоками, по Танковой и параллельной ей улице Опанского. Казалось, они не обращали внимания на своего повергнутого товарища. Просто мерно разбрасывали смерть налево и направо, в разрушенные и целые дома.
– По выступам на броне бейте, это сенсоры. Слепи их! — заорал я, хлопая одиночными по приближающимся машинам.
– Надо завалить ещё несколько, они не смогут тогда по улице пройти, — это я Круглику, который завороженно смотрел на происходящее.
Хлопнули сразу два гранатомета, на улице вспыхнул ещё один факел, затем еще. На Опанского возник затор. Через несколько мгновений то же случилось и на узкой Танковой. Столпившиеся за горящими танками машины пытались столкнуть их в сторону, но опять напарывались на ракеты. Улицы превратились в пылающие баррикады. Попытки накрыть нас навесным огнем с такого расстояния не увенчались особым успехом. Толстые стены дома, да и уцелевшие несколько этажей над нами превращали наше убежище в надежный ДОТ.
Чужие напрасно поменяли тактику, примененную в первую волну. Тогда они просто жгли все с летательных аппаратов. Видно, не ожидая уже никакого сопротивления, хотели провести зачистку. Зря я так подумал. Из-за горизонта, ограничивающего танковую лавину, показалось два летательных аппарата. Им ещё не придумали названия. Это были чужие. Они неспешно, как бы осматриваясь, приблизились к нам. Аппараты были очень похожи на те громады первой волны, однако, гораздо меньше и наверное, проворнее.
Хрупкая Макса, самая меткая из нас, выпустила один за другим несколько зарядов, однако ничего, кроме разворота в нашу сторону, это не вызвало. Короткое «так-так-так» с левой машины. Макса, удивленно оглянувшись на меня, упала щекой на приклад своей винтовки. Темное пятно медленно расползалось под ним.
Круглик заорал — «бейте их ракетами!» Пущенная Бэриком кумулятивная граната должна была проделать аккуратную дырку в этой хреновине. Однако чужой летун, как шарик в тазике, качнулся по короткой дуге. Он увильнул от ракеты и полностью ушел от её захвата. Завороженный маневром, Бэрик даже не подумал упасть за кирпичи. Короткая очередь разнесла его череп брызгами.
– Бей сволочей! — потерявший самообладание Круглик подхватил бэриков гранатомет и, высунувшись, прильнул к прицелу. Круглик не успел ничего, он лег рядом с Бэриком. Успела Милка и Корсак. Однако их выстрелы произвели тот же эффект. Легкий маневр, и ракеты уходят мимо. Танька зачем-то полезла к Круглику, наверное, в надежде, что он живой, и тихо застыла рядом. Танька. Ты так ничего и не поняла. Я ведь только ради тебя сидел в этом дурацком убежище. Ну всё, суки!
– Оська, Айгист, бейте слева и справа, отключите самонаведение! — они сразу поняли мою мысль.
Три ракеты, выпущенные одновременно. Одна в цель, две — по бокам. Маневр летуну удался. Как раз вправо от центральной ракеты, подставив лоб под другую. Второго летуна завалили сразу же, пока он не очухался. Но Айгист медленно опустил гранатомет, схватился руками за живот и неуверенно ушел вглубь дома умирать. Что-то неприметное произошло. Я понимал, что уже не будет возврата назад. Лавина не прошла на Республиканскую улицу. Отсюда начнется дорога к свободе. Вот только я остался один.
По разбитой лестнице дома я поднялся на правую, еще не обвалившуюся часть крыши. Оттуда открывался вид на весь город — это была высшая точка. Черные панцири оккупационной армии и пустой полуразрушенный город сзади. Я жил здесь, я жил этим городом. Что вам здесь надо? Как ответ на вопрос, прямо передо мной возник новый летун. Он завис напротив в угрожающем внимании.
– Ну что, взял? — размазывая слезы, заорал ему я. — Иди сюда! Трус!
Мне показалось, что он меня понял. Аппарат пролетел вперед и сел на крышу. С жужжанием он распался на две половинки, обнажив кресло с пилотом и штурвал. Мораид. Кто говорил, что они ящерицы? Мужик как мужик. В пиджаке. С орденскими планками. Или что это там у него. Он подошел ко мне и спросил:
– Что? Герой? Ну, давай, докажи! — он повернулся к своему аппарату и достал оттуда два длинных лезвия. С одного конца они были обмотаны чем-то, образующим ручки.
Он кинул мне одно из них и встал в боевую позу.
Я подобрал лезвие, повертел его в руках. Посмотрел на противника.
– Ты знаешь, почему вы проиграете? — спросил я, подбирая кусок кирпича незаметно от мораида, любовавшегося мечом не глядя на меня.
– Мы — не проиграем! — Гордо ответил мораид, делая красивые экзерсисы лезвием.
– Ты и не узнаешь, козел, — сказал я, запустив ему прямо в висок обломком кирпича. Не люблю показных аристократов.

Глава 5

Танька, Танька… Кто она такая? Откуда Минск, откуда эта, такая знакомая школа? Не хрен ему было мечом размахивать! Тем более в моем сне! Мой сон, что хочу, то и делаю! Только в дорожных пробках отвлекаться не надо! Зазеваешься и вот, пожалуйста! Ну, какогочерта этот псих норовит меня подрезать? Куда лезешь на своем корыте!? Тебе за стоянку надо платить двойную плату. За длину машины. Ну что за жлобство — на лимузинах по таким улицам. Вот и номер себе повесил — «Директор». Наверное, директор бани. СТОП! Было уже такое! Ясно. Видно, этот козел уже хамил мне на улице, вот и приснился потом. Не надо быть таким впечатлительным. Ну, подрезал он меня, теперь на следующем перекрестке будет перед носом торчать, мешать. А нет, паркуется. Припарковался поперек бульвара, как его объехать?
– Эй, мужик, — кричу я вышедшему водителю, — ты чего, в бочину схлопотать решил? Как тебя обьезжать?
Водила посмотрел мимо меня и скрылся за отделанной дубом дверью. Судя по нежилому виду окон первого этажа это был офис. Пришлось выкручивать, увеличивать клиренс, чтобы перелезть бордюр. Сколько уродов вокруг! Хотя, почему эта рожа так мне знакома? Надо потом подумать.
Аллергический центр на окраине города встретил меня очередью. Оказалось — не так все страшно. Я, видите ли, иду по направлению Печерской клиники, и мне стоять в очереди не нужно. Очередь — это для платников. А платники — это те, кто приехал из других городов и платит за прием деньгами. Правда, меня предупредили умные люди, платить надо уже врачу. И примерно в два раза больше, чем платники. Зато принят я буду врачом, а не медсестрой, как в случае платника.
Люди в белых халатах рисовали мне что-то острыми перьями на руке, потом пропустили через строй приборов, заявив, что мой биологический возраст в два раза выше физического, что, мол, это хорошо. Потом посовещались непонятными для меня словами и сказали, что аллергия у меня на бытовую пыль, и что это неправда, так как это просто обострение, и надо прийти зимой, а пока принимать легкие таблетки. Мол, помогут.
Таблетки оказались дорогие. В инструкции было написано, что они вызывают галлюцинации и частичную алопецию на волосистых частях тела. Интересно, это где? И что такое галлюцинации в сравнении с моими снами?

Редкий случай… Ничего не снилось. Видно таблетки против чиха сработали как минус на минус. Плюс получился. Тяжкое пробуждение. Голова, как будто в тумане. Так, по-моему, пишут. Уже полчаса лежу и думаю: «Где взять силы встать?» Как тяжело до кухни доковылять, кофе сварить. Идиотские таблетки. Наркоз для человека, находящегося без сознания. Так, сначала сползаю из-под одеяла на пол. Уже легче. На колючем ковре долго не пролежишь. Теперь под себя левую ногу и правую руку. Ага, уже живот не колет — приподнялся над ковром. Теперь ещё одну ногу (сколько ещё осталось?) Теперь толчок руками. Ура, я встал. И лег обратно на кровать. Какого черта я должен мучиться? Я ещё посплю…

На перекрестке опять этот длинный «Директор». Вот зануда, в сны залазит! И опять он тормозит возле офиса на спуске бульвара. Успеваю заметить двух мужиков, севших в автомобиль — это те, из сна! Это с ними Сиримава говорила! Нет, определенно что-то не вяжется. Интересно, куда они едут? Почему бы и не поиграть в сыщика? Признаюсь сразу — это была не лучшая из идей. Во-первых, лимузин поперся на Подол и стал крутить там по улочкам. Подол, вообще, «плохое место для собак». Хоть и трамвая там нет давно. Опять и опять круги по перегруженным улицам. С трудом удается не терять лимузин из виду, сохраняя безопасную дистанцию. Вот остановились возле гостиницы, один вышел. Вот опять круговерть, вверх по Владимирскому спуску, потом через центр — в направлении правительственных дач, тут уже, на шоссе, пришлось вдавить, как следует. Лимузин шел не менее ста шестидесяти в час. Зря я стал его нагонять. Сразу за Корчеватым гаец, словно поджидая меня, истерично замахал палочкой. Невнятно представившись, он стал требовать права, обвиняя меня в превышении скорости. Ну, превысил, не я один такой. Полтинником обойдемся. Однако, посмотрев невидящим взглядом на права и регистрационный талон, тот неожиданно сказал:
– За машиной Гриши зачем следишь? — чувствовалось, что вопрос совсем не формальный.
– За кем? — искренне не понял я.
– За лимузином Григория Рабедунга зачем следуете?
– Да вы что? — я удивился, вложив все запасы искренности.
– Еду в Заспу, у меня отпуск, ищу, где домик на реке снять, — честно соврал я.
Милиционер, не говоря ничего, ушел к будочке и долго там ковырялся. Через просвечиваемые утренним солнцем окна было видно, что он сначала тыкал одним пальцем в комп, видно, проверяя регистрацию, потом говорил по телефону.
Я вдохновенно делал вид, что скучаю на обочине. Мимо, ничуть не заботясь об ограничениях скорости, летели всевозможные автомобили и никому до них не было дела. Я, конечно, сглупил. Тоже мне, наружное наблюдение устроил, неизвестно за кем. Ишь, менты Гришей зовут. Знать, социально близкий. Такие обычно считают себя хозяевами если не жизни, то минимум страны. Не мое это дело, куда меня понесло? Моё душещипание прервал гаишник:
– Так, почему скорость превышаем? — радостным голосом произнес он. Видать, убедился в моей неопасности и поверил, а главное, убедил кого надо, что слежка была просто совпадением. Наверное, поздно они меня засекли.
Дальше все пошло по хорошо отработанному сценарию, полтинник плавно перекочевал от меня к нему, и делая вид, что действительно еду искать летнюю дачу, я покатил в сторону Заспы. Проехав несколько километров, уже было решил развернуться, как вдруг в соснах возле каких-то ворот увидел знакомый лимузин. Эх, была, не была, тормозну!
Лимузин был припаркован у входа на базу отдыха «Якорь», известной своей роскошью. Ни рядом, ни внутри никого не было. Да мне бы только спросить, может я с тем мужиком где-то встречался? Что за молельный дом? Может, сны неспроста? Мое осторожное изучение лимузина было прервано сухим щелчком ветки под чьей-то ногой. Оглянувшись, я увидел крупного дебила в костюме и галстуке, который направлял мне в лицо здоровый пистолет. Я даже не успел удивиться, как удар в затылок погрузил меня в темноту.
Как болит голова. И какой идиот включил свет? Зачем меня по щекам трепать. Да слышу я, слышу!
– Вы меня слышите? Откройте глаза! — женский голос усиливал мои муки. Белый потолок. Низкий для моей квартиры. Склонившееся надо мной лицо незнакомой женщины. Голова болит.
– Где я? — Мне не уйти от банальности вопроса в моем положении.
– Вы в больнице, у вас наркоз проходит. Все будет хорошо, — печально улыбнувшись, сказала женщина.
– Наркоз? Мне что, операцию делали? — складывалось впечатление, что я все-таки во сне и брежу.
– Вы приходите в себя, с вами поговорить хотят, — женщина, оставив меня, тихо удалилась.
Минут через десять действительно голова прояснилось, и я даже попытался встать. Резкая боль в спине заставила упасть на кровать. А я думал — башка болит. Сдернув одеяло, обнаружил плотную повязку поперек живота. За самоизучением и застал меня визитер — немолодой мужчина с грустными глазами.
– Здравствуйте, — бодро произнес он. — Я вижу, вы уже вставать собираетесь. Крепко вас наркоз прикрутил, мы даже испугались!
– Вы знаете, — виновато произнес я, — я не совсем понимаю, что и как. Даже не представляю, где я.
– Точно, крепко вас, — сочувственно произнес седой. — Я — следователь по особо важным делам Дуганов. Майор Дуганов, — представился гость. — Вы ничего рассказать не хотите?
– Если честно, я сейчас не только не хочу, но и не могу. Не хочу, потому что голова болит и спина. А не могу — потому что ничего не понимаю. Что со мной случилось?
– Давайте вспомним ваш вчерашний день, — предложил Дуганов.
– Вчера я выехал из дома утром, хотел по магазинам, по базарам. Суббота все-таки. Потом поехал в Заспу, — тут наплыли воспоминания. Как из прорванного мешка. Шоссе, милиционер, лимузин, удар по голове. Хотя, по-моему, Заспа мне приснилась.
– Вот с Заспы и начинайте, — обрадовался следователь.
– Я вообще очень смутно помню. У меня давно была идея — домик на реке снять, на отпуск. А то проходит, а я все в городе парюсь. Ну, и поехал. Правда, ваш коллега вдруг тормознул меня.
– Не коллега мне гаишник! — брезгливо поморщился гость. — Я же не говорю, что работники политистории — ваши коллеги. Хотя в одном ведомстве вы работаете. Продолжайте. Почему он вас тормознул?
– Ну, раз вы знаете, что тормознул меня гаишник, наверняка знаете, почему. Ему показалось, что я слежу за каким-то лимузином какого-то Гриши. Фамилию не помню. Но милиция разобралась и отпустила меня.
– Все-таки пятьдесят рублей откупного вы ему дали, — проявил осведомленность Дуганов.
– Как водится. Штраф за превышение. Ну, так вот, потом я, уже проезжая по Заспе, увидел тот клятый лимузин. Решил остановиться и объяснить шоферу, что, мол, ничего я не слежу, совпадение вышло. — Не буду же я следователю, хоть и вроде нормальному мужику, про сны свои говорить.
– Ну и как — объяснились? — с улыбкой спросил следователь.
– Да там ерунда получилась. Один с пистолетом, а другой, видимо, по затылку монтировкой. Вы меня там и подобрали, судя по всему — я честно говорил, что думаю.
– Да нет, не совсем так потом было. Потом вы сами приехали в Октябрьскую больницу, с сильным порезом на спине. Крови много потеряли, но держались. Вам хотели вколоть анестезию, заштопать, но из-за вашей аллергии общий наркоз пришлось давать. Вот и провалялись до утра.
Да, конкретно меня вчера обработали. Как я силы нашел оттуда почти до дома допилить?
– А их поймали? — искренне понадеялся я. — Ведь не зря вы здесь?
– А вы ничего, кроме того, что вас по затылку огрели, не помните? — тихо спросил следователь.
– Нет, поверьте. Я даже не помню, как я сюда доехал. А что, что-то плохое ещё случилось? — я сильно встревожился.
– Вы не можете на карте примерно показать, где вы подошли к лимузину? — не обращая внимания на мой вопрос, поинтересовался Дуганов.
На предложенной им карте я показал примерно место. Там просто было отмечено — пансионат «Якорь».
– Да, действительно, там все и произошло.
– Да не темните вы! Что произошло? Мне, между прочим, спину чем-то исполосовали, башка болит, — я вскипел.
– На том месте, что вы указали, вчера обнаружено шесть трупов. Все как один — охранники Григория Рабедунга, известного бизнесмена и мецената. Ещё более известного, как криминальный авторитет «Гриша», — доложил следователь.
– Судя по всему, там была разборка, и вам досталось. Если бы вы хоть что-то вспомнили… — в сердцах посетовал Дуганов.
Ничего вспомнить я так и не смог. Немного поболтав со следователем о всяких делах — видел ли я подозрительные машины, или, вообще, что-то подозрительное, опознав на фото одного из охранников, того, что на меня пушку направил, мы попрощались. Следователь уходил с явным сожалением.
– Извините, а они там что — перестреляли друг друга? — не смог я сдержать своего любопытства.
– Ну, как вам сказать. Гильз стреляных там навалом. Из оружия охраны. Но огнестрельных ран нет. У двоих переносица вдавлена в мозг, у одного поломаны шейные позвонки, один был нанизан на сук сосны, один… Ну, выглядит так, как будто он своим ножом свое же горло перерезал. Жутковатое зрелище. Работало несколько профессионалов. И своих убитых унесли. Не может от такого количества гильз ни одна пуля не попасть. И ни одного свидетеля, — укоризненно закончил следователь.
– А, да! Чуть не забыл, вы машину кинули у травмпункта больницы. Я боюсь, как бы мои, как вы их называете, коллеги, не оттащили её на штрафплощадку. Вы её заберите. Ах, да… Вы же еле ползаете. Вы ведь рядом живете, хотите, я её вам во двор отгоню? — почему-то вдруг предложил Дуганов.
– Не хочется, конечно, вас беспокоить. Но если не сложно… — улыбнулся я. — И ещё…
– Что такое? — оживился следователь.
– Да нет, я просто хотел спросить, почему вы вдруг решили мне помочь?
– Я понимаю вашу тревогу. Бойся данайцев… Если честно, мне очень, я подчеркиваю, очень редко приходится общаться с нормальными людьми. Работа, понимаете ли. Выздоравливайте и никогда больше не пытайтесь просить прощения у бандитов за то, чего не совершали. Чревато.
– А ключи от машины как я заберу?
– Да не нужны мне ключи, — улыбнулся майор.
После вечернего обхода врач, убедившись, что заштопанная спина не кровоточит, а шишка на затылке стухла, отправил меня домой. Благо, живу я рядом. Дорога была не слишком болезненная, но вот посреди пути на меня напала аллергия. Чихание отдалось резкими болями в шве. Дома повязка оказалась в крови. И температура поднялась. Наглотавшись таблеток, коньяка и еще чего-то, я провалился в темноту спасительного сна.

Странно. Я иду и совсем не чувствую боли в порезанной спине. Вот и знакомая подольская гостиница, освещенная в ночи цветными елочными лампочками. Отмороженный охранник. Преувеличенно вежливый мужик за стойкой регистрации.
– Чем могу служить? — вежливо спросил он.
– Я ищу одного человека. Мы с ним в церкви встретились, он мне помог деньгами, я ему вернуть хочу. А вот как зовут, не знаю. Он мне сказал, что в вашей гостинице живет. Такой высокий, с брюхом. Черные волосы, все время черные очки на них надевает сверху. Как украшение. В светлом костюме.
Очевидно, мой вопрос очень не понравился портье.
– Мы не даем информацию о постояльцах. Это наш принцип, — строго произнес он.
– Ну, если его нет, я подожду, если есть — позовите. Мне очень нужно с ним встретиться, — попросил я.
Вместо ответа служащий выразительно посмотрел на охранника. Тот медленно подошел и положил руку мне на плечо. Не люблю, когда меня трогают мужики. Я вежливо снял его руку, не поворачиваясь к нему лицом. Стоящий за стойкой молча кивнул охраннику. Вот потом охранник ошибся. Он попытался заломить мне левую руку за спину. Локоть правой въехал ему в печень. Но держать удар тот умел. Только руку отпустил. В резком развороте ребром ладони по горлу и вдогонку ногой в пах. Не сильно, только чтобы отрубить. На работе же мужик. Пока охранник хрипел на полу, я опять обратился к портье.
– Так что вы говорите об этом человеке? — я спросил предельно вежливо.
Побледневший служитель думал, что я не вижу, как его рука медленно опускается под стойку. То ли за кнопкой, то ли за оружием. Гадать некогда. Удар лбом и носом о стойку сделает дисциплинированным любого.
– Он ушел, — пытаясь унять кровь из носа, прохлюпал портье.
– Куда?! — рявкнул я.
– Не знаю, — прохныкал битый. И видя, как моя рука потянулась к его носу, добавил: — В офис, к Грише.
– На бульваре? — вспомнил я место, где парковался лимузин в городе.
– Да, — уже совсем пав духом, ответил портье.
– Спасибо за помощь, — поблагодарил я, уже стоя в дверях.
Садясь в машину, я заметил, как портье судорожно тычет пальцами в мобильник.
До гришиного офиса десять минут драйва. Особенно по пустынным, уже почти ночным улицам. Надо не забыть купить новые чехлы в машину. Кровь совсем испортила сиденья. Сильно они меня тогда порезали.
У офиса тускло горела лампочка, освещавшая дорогого дерева дверь. Она заперта, как и ожидалось. Ждут меня тут, ой ждут. Громко стучу. Дверь неожиданно распахивается. Ощущение, что тот, который стоял за дверью, только и ждал моего прихода. Раструб милицейского калаша уткнулся мне прямо в лицо.
– Руки! — рявкнул охранник. За ним маячили ещё двое. Да, шутить они не собирались. Обшарив меня с ног до головы, предварительно поставив руками на стенку, ноги врозь, резко скомандовал:
– За мной!
Ввели в кабинет. Там за столом гордо восседал Гриша и тот, которого я искал в гостинице. Охрана стала в линию за моей спиной. Это и была их ошибка. Но они ещё не знали о ней.
– Так что ты должен моему приятелю? — вальяжно вопросил Гриша.
– Да вот, в церкви он потерял трешку, я и хотел ему вернуть. Обидно. Хватится человек трешки, а её нету.
– Шутник. А мы шутников не любим. И сами шутить тоже не любим. Ты чей? — Гриша действительно шутить не собирался.
– Я ничей, мне просто нужен телефон одной женщины, она с тобой в церкви была, — я почему-то не смог нормально сформулировать вопрос. Меня отвлекал монитор, на который были выведены камеры внешнего наблюдения. Судя по ним, вся охрана состояла из троих битюгов. Правда, увешанных побрякушками по самые уши. У того, что тыкал мне в спину калашом, слева ещё была кобура с бульдогом.
– Ничего не понимаю. То ты трешку стырил, то телефон бабы нужен. Ты че, с моей бабой познакомиться решил? — несмотря на обещания, Гриша явно хотел поблистать остроумием.
– Да нет, она пожилая, у нее ещё шрам над бровью, — нес я чушь.
– Ты меня утомил. Короче — кто послал? Какой шрам? — Гриша начинал беситься от непонимания.
– Вот такой шрам, над правой бровью, — я поднял руку показать шрам над бровью.
Рука, показавшая шрам, не стала возвращаться в исходное положение «почти по швам». Время остановилось и размазалось. Чуть качнувшись влево, я ушел от ствола автомата. Рука, опускаясь, зажала подмышкой ствол, пропустив его в направлении Гриши. Левой рукой тем временем я выхватил из кобуры охранника бульдог. И при этом резко сдал назад. В реальности это все произошло в доли секунды. Бульдог плюнул в руку левого охранника, сжимавшую оружие. Все ещё прочно держа автомат того, кто стоял сзади, я резко развернулся влево. Запоздалая очередь третьего охранника прошила спину его коллеги. Продолжая кружение и держа уже сползающий труп, как щит, я сделал полуоборот и вышиб мозги последнему охраннику. Я не собирался стрелять на убой. Вон, левый, тихо лежит в шоке.
Приятель Гриши решил погеройствовать. Он судорожно тянул из-под пиджака что-то со стволом. Его я просто огрел по макушке автоматом. Гриша, надо отдать ему должное, смотрел на все это, не шевелясь.
– Это ты моих, в Заспе? — уже без ерничанья спросил он.
– Они первые полезли.
– Что тебе надо, на самом деле? — уже совсем ни на что не надеясь, спросил Гриша.
– Я же тебе сказал! В церкви вашей, где вы собираетесь, я с женщиной познакомился. У неё дочь Сима и сын Максим. Макс. Он ещё прикоцаный слегка. Мне их найти надо!
– Тебе тетя Лиля нужна была? И ты за этим народу десяток положил? — искренне удивился Гриша. — Спросил бы по-людски, я тебе бы и сказал.
– Я и пытался спросить! Только такие, как ты, нормально не разговаривают!
Он молча взял со стола листок бумаги и, порывшись в блокноте, что-то начеркал.
– На. Это её домашний. Там и адрес. И шрама у нее нет никакого. И сын уже давно не прикоцаный. Только не думай, что тебе все это даром пройдет, — казалось, он опять пытался командовать.
– Конечно, нет шрама. Ты тоже, ничего себе не думай.
Я тихо ушел из офиса, не забыв полазить по подсобкам и забрать кассеты с мониторов внешнего наблюдения.

Да… наркозы, таблетки, удар по башке… Такое до добра не доведет… И пить надо бросать. Прямо бондиада во сне. Ещё начну лунатизмом страдать. Может действительно, к врачу пойти? Только к какому? Нервопатологу. Или невропатологу? Никак не запомню, как правильно. И что скажу? Снятся сны, все хуже и хуже? А вот спина не болит. Уже легче. Хорошо заштопали. Легко поднявшись, прошелся по квартире. Интересно, что там у меня на спине? Набравшись храбрости, размотал бинт с бурыми пятнами. В зеркало была видна измазанная йодом спина. Со швом. Почти зажившим. Как там было у Незнайки? «Начинались чудеса». Видать таблетки от аллергии не только сны усиливают.
Пошатавшись по квартире, не зная с чего начать праздный день, решил поубирать. Иногда надо. Только уборка не состоялась. На журнальном столике лежал клочок бумажки. Там было написано незнакомым почерком: «тетя Лиля. Телефон:…, адрес:…».
Тупо глядя на бумажку, я бессильно опустился в кресло.

Глава 6

– Следующий! — это касалось меня.
Орал смуглый пацан с погонами рядового, но не стриженный наголо, значит не нашего призыва, уже стреляный. Видом он похож был на воробья. Ну и ростом, соответственно. Я, уже приодетый в новые сатиновые трусы и новую майку, сделал шаг к столу.
– Размер? — гаркнул солдат.
– Ну, я вообще 48-й ношу, рост 6-й, — начал было я.
– Как отвечаешь? — с угрозой в голосе проревел служивый. — Ты на гражданке хоть лопухом прикрывайся.
Потом этот пацан пошел вглубь каптерки и долго рылся. Удивительно, как можно было подобрать такую несуразную своими размерами амуницию. Шинель была примерно в два раза шире меня и с пластиковыми пуговицами. Это подразумевало последующее перешивание на металлические. В свободное от занятий время. То есть после отбоя. Пилотка почему-то очень длинная. И хэбэ не такое, как у всех, а быстро приходящее в негодность, цвета серой глины, импрегнированное. Чем я так полюбился этому солдату?
Уже потом я узнал, что призыва он нашего, и ему разрешили не брить репу, неизвестно почему. И кроме того, он мастер спорта по боксу и выпускник физкультурного института. Всегда старался получить командование взводом на физподготовке. И всегда пытался меня унизить. Однажды он не выдержал и с воплями «я сейчас замочу тебя, сука» кинулся на меня. Так вышло, что не допрыгнул, поскользнулся, сильно разбил себе колено. Несмотря на то, что я его и не коснулся толком, больше не приставал. О чем это я? Стойте, что происходит?? Я уже служил в армии! И этого Ахметова я уже видел. Это было так давно! Неужели опять через все это дерьмо прокарабкиваться? Да и возраст у меня уже совсем не призывной. Значит так надо. Только смешно себя осознавать опять пацаном.
– Взвод!! Атаковать водонапорную башню по полю! В лоб! — капитан из-за свежевырытого окопа яростно подгонял залегший в снегу взвод. Я не выдержал и, не по-уставному закричал, оглядываясь на капитана:
– Все здесь ляжем! Поле простреливается же! Нам же головы не поднять!
– Под трибунал пойдешь, ефрейтор! Если живой останешься, — громко прошипел капитан. — Вперед! За родину!
Все начали вяло подниматься, чем вызвали захлебывающуюся в восторге очередь шестиствольного пулемета. Говорят, один мотор у него на киловатт. Шестеро упали в снег уже беспомощные. Ну и хрен с вами, командирами! Пойду под трибунал! Мертвый никуда уже не пойдет.
– Капитан, не дури! На хрен тебе наша смерть? — я уже не задумывался о субординации.
Капитан вытащил пистолет и заорал, бледнея лицом ещё сильнее:
– Я тебя, трус, без трибунала сейчас!
Я встал и пошел к окопу. Почему-то пулемет оставался спокоен. Конечно, в спину ему стрелять неинтересно. Или им. Спрыгнул в промороженную траншею.
– Товарищ капитан! — обратился я по уставу, — разрешите обратиться!
– Не разрешаю! Вперед, кровью смоешь трусость! Или здесь ляжешь, предатель!
– Да дурак ты, капитан, дураком был, дураком и умрешь. Только всех ребят положить тебе не удастся.
Ударом приклада в лоб я надолго лишил капитана желания спорить и посылать на пулеметы солдат. Так, наверное, всегда бывает, когда часть, вечно бывшая местом отсидки проштрафившихся детей армейских шишек, вдруг попадает в котел.
Убедившись, что капитан пребывает в блаженном небытии, я прополз до левой оконечности окопа, потом неприметно пробрался в начинающийся прямо у среза окопа кустарник. Кустарник переходил в ельник, огибающий и поле и треклятую башню.
Все оказалось просто, до пошлости простым. Две растяжки на входе в башню и одна дальше, на лестнице. И автоматическая пулеметная установка. Наводится по ИК прицелу и с отбором целей по доплер-эффекту. Эффект Доплера заключается в изменении частоты колебаний… Короче — стреляла это хреновина в того, кто к ней приближался. Такие на Земле должны появиться лет через двадцать. А вот гляди. Тут, в этой богом забытой Словении уже есть. Главное, эта хреновина легко обезвреживается. Помахав своему взводу из башни и заорав — «Все намана!», я ушел.

Нет, это мой сон! Этого уже у меня не отнимешь. Бред это армейский. Правда, не стал я тогда с капитаном спорить. Все хреново кончилось. Или нет? Не помню уже. Давно это было. Так мы и договорились с капитаном, когда я из этой башни приполз. А ребят не вернуть. На хрена нам та Третья балканская была нужна?

Звонок в дверь застал меня за кофеварительным колдовством. Это оказался Дуганов. Странно, но ему я обрадовался. Он оказался знатоком кофе и даже смог оценить старую итальянскую мокку. Потом мы стали рассказывать анекдоты, обсуждать машины и всякое тому подобное. Я не спешил перейти к официальной части разговора. Слишком уж пугала меня записка, выпавшая из моего сна.
– А вы знаете, ведь вашего приятеля Гришу опять чуть не пришили.
– Когда? — с нотками деланного безразличия осведомился я.
– Так в ту же ночь, как вы выписались, — думая о чем-то своем, произнес Дуганов. — И вот что интересно. Ни Гриша, ни его кореш, ни оставшийся в живых охранник не смогли описать того, кто устроил там шорох. Что-то бормочут.
– А что, кто-то погиб?
– Одного охранника визитер пришиб. Второго свой — по дури. А вот Гришу кто-то напугал. Сильно.
– Ну, в этот раз я точно ничем не могу помочь. Только что со швами домой приполз тогда.
– Да что вы, вы тут ни при чем. Вот только Министерство санитарии требует полной разработки вас с целью дискредитации. Это я вам по дружбе говорю. Если им удастся с нашей помощью хоть хулиганство вам навесить… Они хотят вам статью с конфискацией пришить.
– Им что, квартира моя нужна?
– Да нет, квартиру не отнимешь. Тут соцзащита сработает. А вот все остальное… Включая интеллектуальную собственность. Что вы им задолжали? — грустно спросил следователь.
– А, догадываюсь. Патенты им глаза колют. Можно подумать, они их смогут использовать.
– Ну, в общем, жучки у вас ещё не стоят, так что про разговор этот — никто. И, пожалуйста, переходите улицу на красный свет!
– На красный?
– Ой, что я! — смутился Дуганов, — конечно, на зеленый!
Уже прощаясь в дверях, Дуганов спросил невзначай:
– А вы в прошлом году отдыхали? Почему сейчас дома?
– Я в Новом Свете был. А в этом… Если честно, денег нет, да и плохо там стало.
– Новый Свет? Хорошее место.
На том и попрощались. И чего ему дался мой отпуск?

Весь остальной день прошел в каком-то липком состоянии. Я не мог отделаться от мысли, что звонить по номеру, указанному в записке, нельзя, но постоянно порывался это сделать. В итоге любопытство победило.
Длинные гудки, наверное, никого дома нет. Уже порываясь повесить трубку, услыхал в ней агрессивное:
– Але?
Делать нечего. Взялся за гуж — вылетит, не поймаешь.
– Добрый день, а можно поговорить с Максимом?
– А, господин Бартези! Куда же вы исчезли? Мне хоть и говорил Бланк, ну вы помните, это он вас рекомендовал, что вы уехали далеко, но не так же далеко! Сима, бедная, извелась совсем. Ой, вы знаете, она замуж выходит. Молодой человек из очень порядочной семьи, свадьба будет скоро. А вы, наверное, из-за денег беспокоитесь? Так это ж вы совсем напрасно, мы вам все заплатим. Бланк же говорил, чтобы я не беспокоилась, а отдала, как вы сами скажете, а вы уехали и ничего не сказали. А вы знаете, Максим стал совсем другим человеком! Он даже перестал грубить учителям. Он, конечно, мальчик умный, просто учителя его не могут оценить по-настоящему, но ведь выпускной класс — это ж уже следующий! А чего вы все молчите и ничего не рассказываете о себе? Ой, вы будете удивляться, я так много слыхала о вас от Бланка, особенно про то, что вы переговорщиком при ООНе уехали. А вы, правда, там служите? Это так опасно, эти переговоры. Вы же сами себе представить не можете, что эти арабы могут вытворить назавтра. Ой, да что я болтаю и болтаю? Максима же нет!
– Как нет? — вставил я свою пол-копейку.
– Ну что вы подумали, в самом деле! Дома его нет! Он теперь все время в этом ужасном интернет-кафе болтается. Вы знаете, мне кажется, это не место для порядочного мальчика. Там может собираться всякая шваль! Туда, говорят, даже курящие девицы приходят. Они окончательно мне мальчика испортят! Вы не могли бы с ним поговорить про это? Раз уж вы приехали домой.
– Извините, я на самом деле тут проездом, дела, дела. Переговоры опять же, — соврал я. — Вы не знаете, где можно Бланка сейчас найти? Я пока ездил, все связи потерял.
– То есть как, где? Он же с вами работает! Вы же в одной с ним организации!
Приходилось выкручиваться из идиотского положения.
– Понимаете, я тут в спецпоездке. И не имею права общаться по официальным каналам. Бланк просил меня привезти ему одну вещь. Из Фуджейры. Вот надо передать, а на службу — ни ногой. Вы не подскажете его телефон? — Господи, что за бред я несу?
– Ой, ну вы знаете, я даже и не знаю. Он мне давал свой домашний и просил никому не давать. Я боюсь сделать ему неприятность. Вы же сами понимаете, где вы работаете.
Дура трепливая. Если бы я хоть на минутку представлял, о каком-таком Бланке, организации и переговорах идет речь!
– Ну что вы, что вы! Какие могут быть проблемы между своими людьми! Мне Бланк тоже дал свой номер. Но вы понимаете, я не мог в эту поездку взять свою записную книжку! Это не разрешается строжайше! Я и не пытался. Мы договаривались, что я с ним встречусь. Поверьте.
– Ой, ну конечно, я вам верю! Да записывайте ради бога!
Я записал номер, и после, встряв во вновь обострившийся словесный понос тети Лили, попрощался и повесил трубку.

– Алло! Господин Бланк?
– С кем имею честь?
– Вас Стамин беспокоит.
– Кто? По-моему, вы ошиблись номером.
– Вы ещё меня представили как Бартези. Тете Лиле.
– Я не знаю, кто вы. Какая еще тетя Лиля?
Отбой в трубке подвел черту. Потом номер был всегда занят.

Я схожу с ума! Я с этими бланками-шманками, с этими гришами забыл выпить свои таблетки сегодня. Вот и сижу, не могу до туалета дойти — чихаю. Не помогает даже только что проглоченное лекарство, надо ждать «релаксирующего эффекта после выпить таблетка в рот головы до следующий час. Ходить под врача, когда сидишь на оперных машинах или три выпивка». Интересно, китайцы что ли инструкцию к таблеткам переводили? Ладно, выпью две, быстрее поможет. Интересно «три выпивка» — это три чего? У меня есть три бутылки пива и одна бордо. Наверное, можно выпить бордо и перелить пиво в одну кружку.

Глава 7

В этом лесу живет колдун. Он, правда, так не думает. Говорит — он просто дед. А задание не сложное. Найти деда. Провести через лес. На опушке оставить. Там подберут. Проще простого. Пугала графа в приказе: «Обеспечение операции — свободный выбор технических средств. Открытый доступ к складам технической части».
Это не каждому так везет.
Говорят, что склад не имеет ограничений по объему. Никто ещё не дошел до его конца. Самая богатая фантазия агента обычно была удовлетворена на первых двухстах пятидесяти метрах склада. А на самом деле — ничего особенного. Стеллажи, высотой метров десять, около каждого стремянка, одним концом закрепленная за штангу на предпоследней полке стеллажа, другим — поставленная на колесики. И ездит вдоль каждой секции своя лестница. Никогда не выбирал снарягу по каталогу, самому надо смотреть. Тем более что Цезарь Иванович, кладовщик, и так все объяснит. Он все помнит. И разбирается.
Стеллажи холодного оружия. Экскалибуру тут делать нечего. Правда, все это напоминает мадридский универмаг с декоративными железяками. Ага! Вот есть кое-что. Универсальный нож, сбалансирован для метания. Сталь, после пробы ею стеллажа, показала себя неплохо. «У нас все хорошее…» — пробурчал Цезарь. Да уж не сомневаюсь. Вот и второе — складная приспособь — все, от пилы до зубочистки. Причем на выбор — и Lesermann и Victorinox. Подумал, и отдал предпочтение Старому Свету. Главное, есть плоскогубцы с кусачками.
Теперь к одежде. Кевларовые броники отмел сразу, не говоря уже о титановых и т. п. Мне по лесу ходить, деда вести, а не в черти-кого играть. Да и не поможет это в лесу. Штаны с карманами и штормовку — с удовольствием. Палаточку-серебрянку, универсальную аптечку-автомат, ПНВ волоконный — просто себе как очки обычные, потом понесло, GPS — не удержался, «Абалак-2500», репеллент от комаров. Ну, не люблю их. Потом каких-то концентратов на два дня. Не собираюсь я лопать эту бурду. Тем более в лесу. Хватит. Уже вес есть.
Оружие. Прошел спокойным шагом залы с бронетехникой. Остановился у громады «Королевского тигра». Цезарь не захотел принимать моего юмора по поводу Политехнического музея и, на полном серьезе, пошел заводить машину. Он, видать, любил его, этого благородного сына дурной фамилии. Даже стал убеждать меня, что раз на улице лето, то никаких проблем с резиной в катках не будет и машина доставит меня враз куда надо. Я решил сослаться на патриотизм и попросить «Тридцать четверку», но потом передумал. Юмор у Цезаря специфический. Не стал я заостряться ни на Т-260, ни на винтокрылой бронетехнике и попросил свернуть к стрелковому. Цезарь ещё было порассуждал о том, что только совсем ленивый не берет у него безоткатки, а вот на днях, очень грамотный человек интересовался «Большой Бертой». Я пропускал мимо ушей это бурчание фаната. А вот мелко расфасованной взрывчаткой с радиодетонаторами — запасся. Пошатавшись вдоль роскоши стрелковых стеллажей, взял обычный, хранящий название его предшественника, сработанного несколько веков назад, «Смит-Вессон». Не уверен, что смогу обе руки занять стрельбой. Дело такое. Ну, напоследок взял коммуникатор — то, во что вылился «Блютус». Все в ухе.
Лес начинался сразу за территорией базы. Вульгарно — дыркой в заборе. Беспечные древесные лягушки, затаившись на мокрых от росы кустах, бесцеремонно рассматривали меня. Им кто-то сказал, что я их не трону. Вот и знаменитая дырка.
Я был здесь раньше. Правда, не помню когда. Прямо отсюда начинается пробитая через лес дорога — желтая песчаная полоса в обрамлении сосен. Почти всюду обочины ощетинились корнями деревьев. Дорога была прорублена до самого моря, а мне надо было направо по тоненькой тропинке, незаметно уводящей в глубину леса. Коварно таящей в себе растяжку на первых же шагах. Не шевелясь на всякий случай, осматриваю и эту тропинку, и эту растяжку. Совершенно очевидно, что одной растяжкой тут не обошлись. И видно, что именно приводит в действие это нехитрое устройство. Вот перешагну я растяжку и тотчас наступлю на припрятанные под тропинкой силки, которые в момент спутают мне ноги. А навстречу полетит чудовищное полено, подвешенное высоко в деревьях на манер качелей. И конец бревна — отнюдь не тупой.
Легкий, в несколько граммов заряд, запущенный мною с уважительного для бревна расстояния и позиции, завел эту адскую секвенцию. Сначала, после почти неприметного хлопка пластида, вверх взлетает лесной мусор, поднятый затаившимися силками. А вслед за этим, неукротимо, как паровоз, в метре над землей тихо пролетает таран. И, покачавшись несколько раз роковым маятником, затихает.
Ну что, начало положено. Сейчас — не торопиться. И правильно. Через мгновение, словно дождавшись, чтобы полено перестало качаться, затарабанили очереди. Пара малокалиберных автоматических пушек. Они стали приводить в окончательный хаос ловушку и пейзаж вокруг неё. Хорошо, что не меня заодно. Судя по всему, пушки были простые и заранее настроенные на мишень. Вот погремели и затихли. Зато теперь они хорошо видны с моей позиции. Пробраться к ним с безопасной стороны — дело нехитрое. И заклинить затворы просто щепками — ещё проще. И, что самое удивительное, подходы к ним были никак не защищены. Да, видать, это только начало.
Неприятный лес. Не слышно птиц, не нравится им тут. А кому понравится, когда паутина на тропинке приводит в действие фугасы, установленные друг напротив друга. И не простые. Почти в полметра диаметром блины, размалеванные под сосновую кору. Внутри состав хорошо известен. На манер часовой скрученная спираль — многие метры стальной полосы, заранее подрезанной на кусочки. За ней взрывчатка. Вот пнешь носком эту паутинку — и коридор метров на сто длиной и на двадцать шириной превратится в напичканный мелкими осколками огненный ад. Только не ставит паук такой странной паутины и на таких длинных растяжках. Эти растяжки и есть отличительная черта «Огненной арахны». Как называют такую ловушку. Это и спасает. Переждав, пока развеется дым от сработавших фугасов, двигаюсь дальше. Только вот что-то совершенно неприметное беспокоит меня. Не могу понять что. Как-то с этой тропинкой не так.
Ладно, потом разберемся, тем более, вон какой хмырь торчит из-за пня. С виду — мирное звено водосточной трубы. Только впечатление жести создает мельчайшая сетка датчиков, такой себе «кругом смотрящий» глаз. Уже увидел меня, но пока не шевелится. Что будет дальше, я хорошо себе представляю. Начнет плевать вверх аккуратными шариками. Диаметром с эту трубу. Невысоко так, не выше моего роста. Подбросит, а сфера эта зависнет на тоненькой реактивной струе, и начнет раскручиваться до совершенно бешеной скорости. И выбросит потом во все стороны тысячи стальных игл. Сначала лечь заставит, если выживу. Потом будут эти шары все ближе и ближе ко мне подлетать. Вообще такая штучка была придумана для того, чтобы живыми брать в плен. Полежит бедолага, пока за ним не придут, или станет подушечкой для иголок. Из-за этого трубу и зовут — «Бешеная швея». Только вряд ли за мной кто-то придет. Лес этот нашпиговали давно, и воевать уже некому. Последняя стадия гражданской войны прошла с применением биологического оружия. Хватило всем. А вирусы мутировали до безопасных штаммов. А кто и куда ставил ловушки в лесу — уже не выяснишь. Один колдун выжил.
Если «Швеи» не бояться, то справиться с ней легко. Надо подойти к ней, прячась за деревьями. Она вообще для открытых пространств делалась. И в лесу её только дилетант мог воткнуть. Хотя, если неопытный партизан на тропинке заляжет, то там и останется. Или там и возьмут.
И только тут дошло, что беспокоило все это время. Тропинка не заросшая! По ней-то все время кто-то ходит.

Ну зачем звонить по ночам!! Дурацкий телефон, так интересно было.
– Да!
– Добрый вечер, Стамин, — голос Дуганова.
Черт, я же заснул в восемь вечера! Сейчас десять…
– А, здравствуйте.
– Вы не возражаете, если я завра утречком к вам заскочу? Тут новые обстоятельства.
– Да, конечно, всегда рад.
Все произнесено с закрытыми глазами. Чтобы сон не выветрился. Спать…. Спать…

Свет струился вдоль прошлогодней хвои, густо проросшей травой. Первые мысли — какая трава в хвое? Потом потихоньку понимаю — полянка. Хвою снесло с деревьев, эту полянку обрамляющих. Почему же эта хвоя прямо перед носом? А где ей быть? Уже вечность я лежу, носом уткнувшись и в эту траву и в эту хвою. А что бы вы делали, когда на вас наведена вульгарная снайперская винтовка с электронным прицелом? В просторечии называемая «Освальд». Если вы можете отвалить от линии огня примерно за сто пятьдесят миллисекунд, у вас, конечно, не будет сомнений. Сто — на срабатывание системы выстрела, пятьдесят — на полет пули. Правда и то, и другое — вилами по воде писано. Про пятьдесят миллисекунд полета пули можно только предположить из среднестатистических данных. Да и сто на срабатывание — это тоже из общих соображений. Надо же так влипнуть.
Пискнул сигнал антирадара, засек электронный прицел этой винтовки. А что делать? Поздно думать. Залег, с отпадом назад, первое дело. И сижу, думаю. Вернее не сижу, а лежу. Носом в хвою. Задача крайне простая. Если эта хрень реагирует на любое движение, то тут, пожалуй, можно сказать, что выбор есть. Умереть на этом самом месте естественной смертью, но не двигаясь. Второй вариант — двинуться. Туловищем. И тут уж эта винтовка порезвится. Зато быстро. Но при этом есть один важный момент. Намерения примитивного чипа в системе привода винтовки никоим образом не совпадают с моими. Ну, вот такой я капризный. Поэтому лежу и думаю. Первый вывод — на движение хвои оно не реагирует. Я проверил, дуя носом на иголки.
Что за дурацкий лес! Неужели тут никто не живет! Хотя, с такой начинкой, все, что больше хвойной иглы, тут не выживет, конечно. Если оно движется. Так, если за два часа никакой зубр не пришел, чтобы пасть смертью храбрых, спасая меня, будем выковыриваться сами. Левая рука у меня под животом. Надо сказать, затекла до изумления и нечувствительности. Начнем её разминать. Сжать-разжать кулак, ага, мурашки побежали, и ничего стрелятельного не произошло от моих экзерсисов. Теперь, уже рукой, которую чувствую, возьмем эту веточку, которую брюхом прижал. Ага, она даже шевелится. А винтовка молчит. Тогда попробуем подбросить этой веточкой вон ту палочку… Резкий шлепок, и от палочки не осталось ничего. Норовистой винтовке не понравилось. Значит, делаем вывод. Эта хренотень приведена в боевое положение моим медвежьим шагом через лес. Теперь она нервничает по поводу любого движения. Конечно, может быть, она успокоится через денек. Но вот я, шелохнувшись, успокоюсь раньше.
Скосив глаза, до неузнаваемости, пытаюсь проследить след от пули — на хвое четкая полоска. Как будто двоечник кляксу языком слизнул. Нет, вру! Это Буратино был. Тоже, правда, не отличник. Зато деревянный и не лез в такое дерьмо, как я. Надо теперь репер засечь. Тихонько, как не знаю что — откуда, тяну веточку под животом на другую сторону моего бездвижного корпуса. Получилось. Теперь палочку слева подыскал и дернул. Чвак! Винтовка, всегда готовая, как пионерка Клава, со своей дурой-пулей, тут как тут! И полосочку за собой оставила. Анализируем. Если я правильно оцениваю угол между следами двух выстрелов, винтовка по одиннадцати часам от меня. Расстояние, как определил радар, пятьдесят шесть метров. Для «Смит-Вессона» — дело не очень сложное, если целиться. Но стрелять-то из-под брюха. А брюхо мое, и подставлять его не хочется. Пробуем новый трюк. Сразу предупреждаю, если не получится, к ужину не ждите. Веточкой подкидываем новую палочку и, не раздумывая — переворот на спину. Ага! Винтовка не очень расторопная. Держать может одну цель и время между выстрелами не очень маленькое. Перевернуться успел. Теперь уже много не напридумываешь, движения скрыть нельзя, руки сверху. Только, судя по азимуту, левая рука в тени моего туловища. Тихо-тихо, так тихо, как будто ловлю редкую бабочку ладошкой. Вот он — револьвер уже у меня в руке. Не увидела, зараза.
Ветка, подсеченная выстрелом, начинает медленно, слишком медленно, падать на землю. Но тупое оружие реагирует на самый большой движущийся объект и начинает расстреливать его на лету. Этого мне достаточно, чтобы, опять же используя только движение назад, встать в боевую стойку на колено, выложить пять выстрелов в эту винтовку. Вернее в её сенсор, легко обнаруживаемый, когда примерно знаешь, где он. Все. Теперь отсидеться минут пять. Вроде все нормально, и спокоен, а вот все время хочется петь песню — «как из клетки горлица, душенька-душа…». Нет никаких сил отвязаться от этого идиотизма.
Вон, умники — поставили медвежий капкан на тропе и листвой присыпали. Лет десять назад. А может и тел. Оно все так и выглядит, как металлолом под гнилыми листьями. Однако, я уже ученый. Простым дрыном тычу в капкан, вызывая его озлобленный хлопок… Чем хорош огнемет в системах автоматического огня — он никогда не включается моментально. Сначала надо зажечь фитилек. А так повелось, что фитильки зажигают пьезозапалы. А они всегда клацают. Так мило, прямо зажигалка «Крикет». Этих мгновений хватает на дикое обратное сальто и олений скачок в сторону от того места, которое уже занялось в плевке пылающего бензина. Хорошая приманка — медвежий капкан.
– Ну, чего ты там шумишь? — негромкий насмешливый голос, вывел меня из состояния грогги.
На тропинке, так ревностно охраняемой капканом с огнеметом, стоял человек. Он держал в руке колокольчик, который звонил как бешеный.

Глава 8

Не было никакого леса. Был белый потолок, на котором играли радужные пятна от стекол соседнего дома. Было утро. И кто-то в это утро звонил в колокольчик. Нет, какой, к свиньям, колокольчик? Это мой дверной звонок и звонит он, как ему и положено. Громко шлепая босыми ногами по полу, чтобы стоящий за дверью и звонящий так рано и так нагло, понял, что я без фрака и спал только что, а он уже тут звонит, я подошел к двери.
– Кто там? — как можно более сонным голосом произнес я.
– Это я, Дуганов! — радостно сообщили за дверью.
Дуганов? Так мы на десять договорились… Стены на часах показывали одиннадцать. Нет, тут что-то не так. А! Наоборот! Часы на стене показывают! Интересно, из чего они варят таблетки от аллергии? При правильном маркетинге, экстази рядом не валялось.
Извинившись, я пропустил Дуганова в комнату. Как и ожидалось, никакого колокольчика у него в руках не было. Поговорили о погоде, о видах на урожай и на цены на евро. Очень кисло. Предложил кофе, на что Дуганов согласился с радостью. Пока я варил кофе, тот уныло смотрел во двор. Я не выдержал, благо уже совсем проснулся:
– Не тяните, говорите. Это я Гришиных отморозков побил?
– Да что вы! Я бы вас с конвоем уже в Лукьяновку засадил, если бы это вы. Тут сложнее. Скажите, вы точно в июле прошлого года в Новом Свете были?
– Шоп я сдох! — убедительно сказал я. А что я ещё мог сказать?
– Понимаете, есть одна неловкость во всем. Мы за Гришей уже давно ведем негласное наблюдение. Везде, где он бывает регулярно, установили камеры. Так вот. Точно в июле прошлого года, когда вы были в отпуске, кто-то, очень похожий на вас, мелькает на записи возле синагоги, которую Гриша посещает еженедельно.
– Но я, ей-богу, был в Крыму тогда! — сказал я правду.
– Да, я прекрасно знаю, где вы были. Мы проверили. Именно в тот день вы ходили в Грот Шаляпина, и наши люди даже нашли корешок квитанции, которую вы оплатили за вход в заповедник. Я не понимаю, почему вы на той записи?
Ну, что я мог сказать в свое оправдание? Я и сам в бреду живу. А еще и объяснять этот бред.
– Вы знаете, у меня нет никакого рационального объяснения не только происхождения этой вашей видеозаписи, но и ещё очень многого. Но вот какие-то обрывочные мысли — есть. Единственная зацепка тут — это некий господин Бланк. Я знаю только его номер телефона. Который вечно занят. Помогите мне найти этого человека, я с ним поговорю, и многое может проясниться.
– Может, мы сами с ним поговорим? Скажите только о чем! Мы все прекрасно выясним, и вам не придется беспокоиться, — с жаром предложил следователь.
– Я ни на мгновение не сомневаюсь, что вы сможете, — улыбаясь, сказал я. — Но, поверьте, я сам не знаю, что там и как. Только предчувствия.
– Я не знаю почему, но я вам верю. У вас есть Интернет? — Дуганов явно симпатизировал мне не на словах.
Интернет случайно нашелся. Дуганов энергично набил адрес какого-то невыразительного сайта и, попросив меня отвернуться, ввел пароль.
– Понимаете, это служебный логин, и я не имею права его разглашать, — оправдываясь, разъяснил он.
Потом, под мою диктовку, он ввел номер телефона и фамилию.
– Ха! Адрес вам надо. Нету такого номера телефона, — с нотками иронии произнес Дуганов. — Обманули вас, Стамин. Более того! Такого сочетания цифр нет ни в одном номере телефона на планете! Уж вы поверьте нашим базам данных!
– Но ведь я говорил по этому номеру! Он меня соединил! Правда, теперь все время занято.
– Когда вы звонили?
– Давно! Дайте подумать… — я действительно не очень ориентировался во времени, — сегодня какое? Ага. Ну, вчера вечером.
– А откуда у вас этот номер? — в голосе у Дуганова появились профессиональные следовательские нотки.
– От тети Лили, — сказал я глупость….
Дуганов, взяв Лилин телефон, пообещал разобраться.

День прошел в тупом ничегонеделании. Все вокруг казалось призрачным и нереальным. Как во сне. Какое-то зудение по телевизору про высокие трудовые достижения олигархов в борьбе за это. Вечный футбол клубов третьей лиги за выход в четвертьфинал и тому подобное. Ночь, мое пристанище, пришла быстро.

Человек стоял на горе и сердито глядел на меня.
– Ты чего шумишь, лес жжешь? Занятия другого себе не нашел? — сердито, но не зло, вопросил он. Не дожидаясь ответа, подобрал ветку с земли и пошел тушить. От огнеметного плевка занялась трава на поляне. Минут через двадцать удалось совместными усилиями справиться с мелким лесным пожаром. Благо, дождь был ночью.
Перепачканные копотью мы сидели на трухлявом бревне. Я даже и не стал спрашивать. Это тот самый колдун, которого мне надо было вывести из леса. Несмотря на отшельничество, не было в его облике ничего такого туристическо — монашеского, что присуще добровольным отшельникам. Аккуратно подстриженная борода, вытертые, но чистые джинсы. Правда, после пожаротушения в пятнах угля. И спокойный взгляд.
– Нечего тут сидеть, пошли ко мне, отдышишься, — предложил колдун. — Меня Аким зовут, а ты кто будешь?
– Меня зовут Зайер. Я за тобой пришел. Ждут тебя.
– Ничего, ждали, ещё подождут. Пойдем ко мне.
Аким, не дожидаясь ответа, зашагал по тропинке. И вправду, колдун. Я по ней полз только что на брюхе, отбиваясь от всякой мерзости. А он взял и зашагал в обратную сторону беспечно. И судя по всему, со знанием дела. Я, встопорщив шерсть на спине от ужаса, последовал за ним. Колдун петлял по тропинкам, ни на секунду не останавливаясь, чтобы осмотреться. Теперь ясно, кто тут их топчет. Домик его стоял на живописной полянке, не закрытый забором. Всей охраны — собака, дремлющая на крыльце.
– Ну, заходи, Майер, кофе выпьем, — пригласил в дом Аким.
Внутри дом выглядел потрясающе. Связки трав, развешенных под потолком, стопки старинных книг вокруг стола, обитая одеялом широкая горизонтальная доска возле русской печи. И сверкающий стеклянный шар на кованой подставке, украшающий эту обитую доску. Заметив мое изумление, Аким спросил:
– Что, нравится шар? Он у нас уже четыре поколения. Без него — никак!
– Помогает сосредоточиваться? Или будущее видите? — спросил я.
Аким вдруг громко захохотал. Он даже присел на красивый дубовый стул, изнемогая от смеха.
– Ну, не думал, что ты тоже в колдунов веришь! Да утюг это! В печи грею и катаю по ткани! Удобно!
– Да как не верить? И послали меня за колдуном, и видел я, как ты по тропе шел! Тут рационального объяснения точно не будет.
– Ну, на новом месте всегда трудно рациональное найти. Все в диковинку. А искать надо всегда самое простое решение. Надо знать куда ходить.
– Куда ходить? Легко сказать… Я там же ходил только что.
– Не где, а куда! Лес-то набивали гадостью для войны. Вот и ловит он на каждой тропе гостей. Только ждет он их в каждом месте со своей стороны. А ходить надо в нужном направлении, все хорошо и будет. Анизотропия тут. Запомни, Майер. Ищи простые решения, — повторил Аким.

Дуганов позвонил вечером. Он был явно озадачен, если судить по голосу. Как и обещал Дуганов, его ведомство навалилось на тетю Лилю. Вернее, засело вокруг её дома и стало наблюдать. За день к Лиле приходило несколько человек. Впрочем, все они не вызвали никакого подозрения после негласной проверки. А вот один… Не смогли они выяснить ни кто он, ни как и что. Да ещё и потеряли его в процессе слежки. Учитывая полную законопослушность Лили, её решили пока не беспокоить.
Все это изложил следователь прямо с порога. Чувствовалось в его рассказе что-то от азарта гончей, взявшей след. А мне было страшно.

Глава 9

…и рискованный прыжок выбросил меня прямо на плоский камень, зловеще нависающий над бухтой. Камень был сер и покрыт мелкой крошкой. Мои ступни, как обмотки у папуаса, защищали графитовые моноволоконные сандалии. Опасения, которые мучили меня перед прыжком, прошли. Подошвы полностью поглотили удар прыжка и позволили сохранить равновесие.
А внизу, в воде проходило жизнелюбивое действо — снимали кино. По больной прихоти или похоти режиссера, финальное объяснение героя и его возлюбленной проходило на мелководье. Прямо в осенней холодной морской воде. Камеры, софиты и прочая хитрая техника были расположены на самой кромке суши. Толстые кабели связывали аппаратуру со здоровенной армейской машиной — генератором. С моего места — скалы, нависшей над водой, было забавно наблюдать за всей этой кутерьмой. Вообще, ноябрь — не лучшее время для пляжных сцен, даже если они снимаются на юге. Стоя на возвышенности, режиссер прильнул к мегафону и что-то вещал главным героям, расположившимся в метрах тридцати от берега. Мелко тут было всегда.
Внезапно все затихли. Волна встала поперек моря. Именно поперек — практически перпендикулярно пляжу. И именно встала — спиной неведомого морского чудовища. Неподвижная, пугающая своей скрытой мощью. С её гребня ветер срывал ошметки пены. Несмотря на её ужасающие размеры, свет пробивался сквозь толщу воды и придавал всему иррациональный вид. Продемонстрировав свою мощь, волна обрушилась вниз и хлынула навстречу замершим людям. Не дожидаясь развязки, я ринулся в ледяную воду. Я видел, как троих сцепившихся руками человек несёт ко мне. Сейчас и меня, вместе с ними, рванет за собой этот жуткий вал воды. И рванул бы, если бы моя правая рука не вцепилась в шершавую оконечность подводной скалы. Она была похожа на ладонь великана, пришедшего мне на помощь. Хватка была настолько сильна, что, когда те трое налетели и намертво вцепились в мою одежду кто чем, оторвать меня от скалы не удалось.
– Вы и только вы отобрали у меня все! — орала, в полной истерике, главная актриса. Её вытащили на берег и даже не пытались приводить в чувство. Она сама, кого хочешь. Несмотря на свою недостижимую звездность и многомиллионные гонорары, выглядела она не очень. В отсутствие макияжа и компьютерной обработки её туловище было унизительно бесформенно и выглядело весьма непривлекательно. Живот нависал над бедрами белой складкой. А кто сказал, что модные актрисы выглядят иначе?
– Ваша сраная демократия уничтожила мой мир!! Вы даже очереди убили!! Я раньше стояла в очередях и с людьми общалась. А теперь с вами, козлами! Вы только про водку и думаете, — билась в судорогах протагонистка.
Судя по индифферентности обслуги, в истерике не было ничего нового. Режиссер, обняв меня за плечи, повел в сторону:
– Я просто не могу высказать, как вы много для нас сделали! — убедительно говорил он. — Мне неудобно, но я хочу вас отблагодарить.
Он, порывшись в карманах, достал купюру. Пятьдесят рублей. Потом, поняв неправильно мою реакцию, порылся ещё. Следующей была купюра в тысячу пятьсот рублей. Она была сложена вчетверо и явно перенесла стирку вместе с карманом, её хранившим. Режиссер, извиняясь, начал её разворачивать. Она трескалась и распадалась.

Я не выдержал и пошел к врачу. Мне его порекомендовали друзья. Парень был и в самом деле внимательный и серьёзный. Он грустно выслушал мои сны. Почти все. И грустно повертел в руках очки.
– Так что вы хотите от меня? — спросил доктор. Вернее, он, конечно, врач, но так уж принято — звать их докторами всегда.
– Я не от вас хочу. Я хочу от себя. Я хочу перестать видеть эти сны. Хочу понять — где граница между реальностью и сном. И ещё. Я хочу выспаться, — уже совсем тоскливо заключил я.
– Ничего странного в ваших снах я не вижу. Просто проекция дневных переживаний при гипертрофированной самооценке. Плюс, очевидно, накладывается отсутствие самореализации в повседневной жизни. У всех так. Или почти так, — сообщил врач.
В общем — сухой остаток. Таблетки от чиха не пить. Пить валериану. Не читать на ночь. И ещё пить таблетки. Те, что он прописал. И главное — побольше физических нагрузок. При этом он на меня посмотрел очень внимательно. Ну ладно, займусь. Буду бегать кросс. Тем более, что Дуганов сегодня опять пришел. Он принес фото таинственного визитера тети Лили.
Дуганов долго выспрашивал, знакомо ли мне это лицо, где я с ним встречался, и тому подобное. На все мои отрицательные ответы следователь согласно кивал головой. Потом мы пили пиво и говорили о политике. А ведь доктор мне говорил — никакой гадости на ночь. Нет, не вышло. Ну ничего! Аллергия идет на убыль, таблетки от неё не пью и все будет хорошо! И еще одно радует. Дуганов забыл у меня фото таинственного человека.

Утром, впервые за много дней пришедшим не из сновидения, а из обычного сна, я позвонил Лиле.
– Алё! Слушаю! — как всегда закричали в трубку.
– Здравствуйте, Лиля, это Бартези.
– Ой, здравствуйте, я прямо даже жду вашего звонка! Вы вот говорили, что Бланк ждет от вас звонка, а он-таки нет! Он приходил и говорил мне — откуда я дала вам его телефон и зачем. Ну, так я все и рассказала, и он, по-моему, недоволен! И я даже не знаю, что думать! А вы что, поругались с ним или как?
– Не беспокойтесь, Лиля, все в порядке. Просто оказалось, что мой телефон прослушивался и Бланк боялся, что это не я звоню. Вы же знаете, какая у нас работа, — врать так врать. — Я вот хочу вас об одном одолжении попросить. И после этого забудем о всяких деньгах. Позвоните Бланку, скажите, что я хочу с ним встретиться. Например, у «Самсона». Сейчас.
– Ой, ну вы меня просто насилуете! Так же не можно давить на старую женщину. Вот я сейчас все брошу и буду ему звонить, — стала упираться тетка. — А что, я вам потом больше не должна буду?
– Да считайте, что уже все забыли про деньги. Какие могут быть счеты между своими? — успокоил я.

Лету пришел конец. С середины августа заморосил дождь. Причем без всякой надежды на лучшее. В прочерченной капюшонами фонарей вечерней мгле ещё отсвечивали зелёным листья. Но ждать уже было нечего. Не потеплеет после этого до оптимистического июня или до зноя строгого июля. Уже ничего не будет. До самого апреля теперь месить. Сначала опавшие листья, смоченные августовскими дождями. Потом уже сплошной осенний субстрат, не вычищенный ленивыми дворниками. Зимой, если повезет, чуть припорошит снегом. Но не надолго. Потом опять сырость, морось, холод. Давно стали легендами ослепительно белые сугробы зим моего детства, санки, лыжи, коньки. Уже никто не помнит, что значит доиграться в снежки так, чтобы «в руки зашпоры зашли». Уже никто не строит снежных крепостей. Наверное, я старею, если вспоминаю это. Только в этот вечер пасти некоего Брика у фонтана «Самсон» приходится мне. Не люблю Подол. Что-то в нем оскорбительно провинциальное. Как будто волна серости налетела на Андреевский спуск и не смогла прорваться в верхний город. И тут осела и стала резвиться.
Никто, естественно, в назначенное время не пришел. Да я и не ждал особенно. Выдержав положенные для приличия полчаса, медленным шагом пошел в сторону порта, вдоль набережной. Минут через десять удалось выделить из случайных прохожих одного. Он, со скучающим видом, тщательно осматривал сгрудившиеся вдоль набережной речные лайнеры. И вид у него был нарочито скучающий, и изучал он корабли слишком тщательно. Ну, что же, от нечего делать будем прорабатывать именно эту линию. Я энергично зашагал в сторону Владимирского спуска.
Хвост не отставал, впрочем, наверняка уверенный в своей незаметности. Мимо Купеческого, снова полного скрипок, мимо припаркованных вокруг отеля автомобилей чудовищных цен, вперед, к метро. Тут уже пришлось импровизировать. Расчет был прост. Человек, следящий за мной, будет держать дистанцию. А на подходе к метро я прибавил в скорости, убедившись в сохранности хвоста. Спуск в метро, долгий и унылый, почти бег по коридорам и перронам. Опять подъем на эскалаторе, через другой выход из метро. Чувствую, что метрах в десяти за мной на ступеньках мой ведомый. А теперь — внимание! Последние метры эскалатора бегом, на выход, но так, чтобы клиент заметил, куда я иду. И сразу после выхода из метро — рывок в обратную сторону. На вход. Видя, как мечется на улице тот, который уже больше часа за мной следовал, спокойно из входа перехожу к выходу. Побегав туда-сюда несколько минут, человек уныло побрел от метро. Тут уже я за ним послежу.
Человек шел по улице. Потом вдруг нырнул в щель в заборе, огораживающем заброшенную стройку. Давно, когда ещё не было этого забора, через закоулки можно было шустро свергнуться с Липок прямо к Музейному переулку. Потом огородили и прохода не стало. Но вот мне показалось, что человек пойдет именно по тому пути, который знаком уже немногим. Ох, не люблю я заброшенные стройки. Особенно вечером в морось. Но делать нечего, прильнув ухом к забору, я выждал когда шаги стихнут, и нырнул в темноту. Я не ходил этой дорогой лет десять, с тех пор, как огородили, но ориентировался хорошо. Вот за той кучей кирпича, направо, держась рукой за приваренную к арматуре трубу, вниз по еле угадывающимся ступенькам. Урбанистический альпинизм. Главное — пока слышны шаги моего подследственного и, как мне кажется, не слышно моих. Да и преимущество у меня. Сразу, в нескольких метрах от начала, полуразрушенный спуск освещается окнами окружающих его домов. А я — в темноте призрачной стройки.
Вот уже видно, как Брик (а кто же ещё?) вышел на последний круг серпантина, отделяющий его от Музейного переулка. Надо перетерпеть и не высовываться на свет, пока он не выйдет на улицу. Вот он во дворе здания — на последнем рубеже между странной тропинкой-лестницей и городом. Так!!! Бегом, чтобы, пока он будет проходить подворотню, проскочить весь спуск. Ага, он далеко не ушел. Идет по переулку. Остановился возле витрины магазинчика очень модной одежды, вошел внутрь. Подождем. Что ему там надо? Уж не костюм от Трусарди покупать? Через полчаса моему терпению пришел конец. При близком изучении с улицы магазин выглядел обычно. Пара скучающих приказчиков, пара тряпок на вешалках. И никого кроме. Тем более, никаких бриков. Ушел, гад!!
Тренькание дверного колокольчика оторвало приказчиков от разглядывания каталога сотовых телефонов. Они были заметно удивлены посетителю.
– Здравствуйте, могу вам чем-то помочь? — спросил один из них. При этом он вышел навстречу, явно желая вытеснить меня наружу. Что же, вполне типичное поведение.
– Мне нужен носовой платок, в подарок, — не стесняясь, соврал я.
– Да, конечно, у нас есть, что вам предложить. Вот бельгийский батист, только что получили, — приказчик достал коробку из-под прлавка. В коробке лежала дюжина китайских платков. Впрочем, неплохого качества.
– Почем? — мне надо было как-то продолжать игру.
– Тысяча долларов за коробку, — с вежливой улыбкой произнес приказчик. — Вполне подходит для подарка.
– А один платок? — поинтересовался я.
– У нас нет цен на один платок. Мы можем вам продать один, но цена будет той же, — совершенно очевидно, что он так же стремился мне продать этот платок, как я его купить.
– Извините, а рубашку можно?
– Конечно, две тысячи долларов, — с готовностью ответил приказчик.
Рассматривать рубашку, явно синтетическую и местного пошива, мне не хотелось.
– Скажите, а костюм можно померить? Вот тот — черный? — меня мало интересовал костюм. Меня интересовало единственное укромное место в магазине — примерочная.
– Пятнадцать тысяч. Но вашего размера нет. Можем заказать, но нужно внести залог. Две стоимости костюма, — с готовностью ответили мне.
Я откланялся, сославшись на то, что подарок куплю завтра, потому что нет мелочи с собой, и ушел. Все, что мне надо было, я рассмотрел. У магазинчика не было никакого второго выхода, никаких подсобных помещений и уйти из него было нельзя. Если не воспользоваться примерочной кабинкой. Только она могла помочь Брику уйти от моего преследования. Как же он меня учуял?

Это был обычный космопорт, каких тысячи. Я прибыл обычным рейсом, формальности были действительно формальными. Штамп в паспорт, и я могу идти наружу. Единственное — странное замечание офицера:
– Вы поспешите, в темноте гулять не рекомендовано.
Ну и ладно, согласно описанию тут недалеко, а пока только одиннадцать утра по-местному времени. Дорога к базе проходила по живописной местности. Сначала вдоль ухоженных полей с помидорами. Потом постепенно сворачивала в сторону узенькой речки и превращалась в закрытую сверху кронами деревьев галерею. День был солнечный (правда, звезда здесь — не Солнце) и обещал оставаться таковым. База контроля представляла собой некое подобие крепости или, скорее, бункера. Построена она была первой экспедицией в расчете на агрессивность туземцев, однако, если верить докладным, так и не понадобилась. Как средство обороны. У входа меня уже поджидал Найденов — мой старый знакомый. Работали мы в разных ведомствах и не виделись уйму лет. Он был назначен руководителем поселенческой колонии. Его неподвластные контролю патлы ничуть не поредели и был он, как всегда, бородат и длинноволос.
– Ну вот, никогда не думал, что буду принимать тебя как инспектора! — тиская меня в объятиях, заявил он. — Теперь и не выпьешь с тобой толком. Скажут, что подкуп. С целью изменения доклада.
– А мы никому не скажем ничего! — перспектива быть принятым совсем официально меня не радовала.
Найденов сначала показал мне мое жилье. Выяснив, что я полон сил, предложил сделать первый обход. За десять лет со времени первого поселения здесь все приобрело обустроенный вид. По соглашению с правительством Харайи, так звали эту планету, нам был выделен участок в несколько сотен гектаров, где и построили земную колонию. Цели колонии — сугубо научные. Только что-то в отчетах с базы стало беспокоить земные службы. Вот и послали меня с инспекторской проверкой. Вот и водят меня, как свадебного генерала, по закоулкам и опытным огородам. Тоска…
Потом, набродившись по базе, мы пошли обедать. После была встреча с сотрудниками и обещание полного доступа ко всем документам и прочие формальности. Пора идти в свое новое жилище, отдыхать и собираться с мыслями. Но вдруг негромкая сирена разорвала привычный ход вещей. На неё никто не среагировал.
– Что за шум? — поинтересовался я.
Найденов объяснил, что это сигнал, предупреждающий о том, что через пятнадцать минут все входы на базу будут закрыты и загерметизированы. Сказано было совсем обыденным тоном, и я даже не отреагировал вначале.
– Подожди! Зачем герметизировать? Ведь тут ни заразы, ни жуков-комаров, ничего нет. Что за предосторожности? — удивился я.
– Вечером опасно. Приезжают местные, — объяснил Найденов.
– И что местные? На танцах девок наших кадрят? — вспомнил я наши, ещё студенческие, приключения.
– Да нет, они нами питаются. Надо предохраняться, — обыденно сообщил Найденов. Так просто, как будто каннибализм распространен больше, чем курение. Спокойны тон этого заявления пугал.
– А если кто-то остался снаружи?
– Именно так мы и узнали, что они едят наших, — тон оставался совсем спокойным.
Дальше я наверное поступил совсем нелогично. Я пошел в свой номер и забрал вещи. Подойдя к выходному шлюзу набрал код. Тот с шипением пропустил меня наружу. И тотчас захлопнулся за мной. По команде изнутри.
Тихий светлый вечер. До аккуратного леса далеко. И совсем пусто вокруг. Ан нет. За жестяными баками, недалеко от шлюза, раздавалось негромкое всхлипывание. Там сидела девочка лет пяти. Она прижимала к себе котенка и плакала.
– Ты чего сидишь? Почему снаружи осталась?
– Кузя убежал, а я за ним, — с трудом, не прекращая плакать, объяснила она.
– Пойдем, я тебя отведу.
Она впилась мокрой ладошкой в мою руку и не выпуская притихшего котенка потопала за мной. Никакие наборы кодов на шлюзе, никакое битье кулаками и крышкой бака в шлюз не произвели ответных действий.
– Не откроют, — тихо сказала девочка. — Сашка так остался весной. Не открыли.
От манипуляции с дверями меня отвлек гул мотора. Недалеко от базы остановился грузовик с кузовом, крытым тентом. Откинулся борт и оттуда стали выскакивать люди в темных комбинезонах. С оружием.
– Это местные, — тихо, безысходно прошептала девочка. — Все…

Глава 10

Дурак этот доктор. Хоть и врач. Помощи от его лечения на два дня. База эта дурацкая… Ну хоть не психованные актриски…
Днем пришел Дуганов. Сказал, что просто так. Рассказывал о том, как поймали русановского маньяка. Как его потом отпустили и опять поймали. Как его молнией садануло при конвое. Я и так про это слыхал, но из первых уст рассказ звучал захватывающе. Потом Дуганов вдруг перескочил:
– Ну что, от тебя тоже ушел этот Брик?
Так мне дураку и надо. Можно было догадаться, что за мной или за Лилей следят неустанно. Густо покраснев, я ответил:
– Да уж. Ушел. В магазин.
– От нас тоже ушел. И магазинчик этот интересный. Цены там такие, что будто сокровища продают. А даже простой сигнализации нет. Хоть бери отвертку и отмыкай ночью дверь. Никто не услышит и никто не приедет. Причем ведь знают, что раз не заключили договор с охранной конторой, так пусть там хоть все вытащат, никто не приедет и не поможет.
Потом мы смотрели телик и непоздно вечером, откланявшись, Дуганов ушел.

Отверткой, говорите, можно открыть? Это интересно!

Путь к вчерашнему магазину, несмотря на сумерки и морось, прошел спокойно и быстро. Вечер воскресения — на улицах в этой части города никого. А вот и дверь магазина. Вот она, отвертка. Хрупнув, дверь выскочила на меня вместе с отогнутой щеколдой. Да, не врал Дуганов. Ничего не взвыло и не засверкало. Тихонько прокрался я через маленький торговый зал. Вот она, примерочная. Не отдергивая занавеску, прошел внутрь. Темно, ничего не видно. Пытаюсь сориентироваться внутри, приложившись ладонями к холодному стеклу зеркала.

Когда идешь вниз по ступенькам, то иногда, очень редко, можешь ступить мимо следующей ступеньки, через одну. Сердце в таком случае замирает, и кажется на мгновение, что летишь через небытиё. Так и тут. Я шагнул мимо ступеньки. И оказался в светлом вестибюле. Слева на подоконнике сидели двое и курили. Один из них помахал мне рукой:
– О! Привет! Сто лет тебя не видели! Опять вызвали? Ну, ни пуха!
На всякий случай я улыбнулся неким подобием естественной улыбки и пошел в противоположную сторону. Длинный коридор. Двери с номерами. Ничего особенного. С одной стороны, конечно, ничего, но вот все, что этому предшествовало, превращало мое движение по коридору в последнюю прогулку к эшафоту. Одна из дверей открылась перед самым носом. Листая какую-то папку, вышла женщина. Я знал её. Наверное. Она, почувствовав мой взгляд, подняла глаза.
– Фарбер! Чудовище! Ты всегда появляешься как с неба! — в её возгласе чувствовалась скрытая радость. И, как мне показалось, скрытая боль. — Ты давно здесь? Что теперь тебе Ларин навесил? Хоть вечер свободный будет?
Я уже был готов соврать что-то, но не успел. Она вдруг побледнела от испуга.
– Это ты?
– Извините, — я был уверен, что ЕЙ я могу доверять, — я не знаю, кто я. Кто такой Фарбер?
– Иди за мной, — тихо проговорила женщина.
Пройдя несколько метров по коридору, она распахнула дверь и кивком приказала мне войти. Это был обычный кабинет. За столом сидел обычный человек. И его реакция была обычной реакцией испуганного человека:
– Фарбер? — удивленно спросил он.
– У него блок не снят, — сказала женщина.
– Да что тут происходит?? — Мужчина с размаху ударил кулаком по какой-то кнопке на столе. Взвыла сирена. По коридору загремело. В кабинет ворвались несколько человек с оружиеподобными устройствами. И очень испуганные.
– У нас прорыв пассажа! — заорал на них кабинетный мужчина, — что тут у нас происходит?!
Пока я наблюдал эту суету, один из вошедших резко выкинул в мою сторону руку с баллончиком, скорее всего, спрея. Он-то её выкинул резко, но для меня это происходило, как мордобой под водой. Медленно-медленно его рука стала приближаться к моему лицу. Вот она уже распрямилась и указательный палец начал прижимать кнопочку. Вот уже из сопла вырвалось облачко капель и степенно отправилось мне прямо в глаза. Когда до него осталось несколько сантиметров, я пригнулся, поднырнул под эту руку и вывернул её в сторону от себя. К лицам других. И резкий женский крик «Не надо!» развернул меня в другую сторону, откуда твердая дубинка летела резко и неотвратимо в мой затылок. Я успел увернуться, однако удара не миновал и дубинка чиркнула по макушке. Больно, не страшно. Второй удар попал в цель. Боли уже не было совсем. Только все вернулось в свои временные масштабы.
Я тихо оседал спиной по стенке, придерживаемый за руку женщиной. Она оказалась неожиданно сильной и не позволила моему обмякшему телу упасть на пол. Несмотря на то, что глаза мои были открыты и я вполне осознавал все, что происходит вокруг, тело мое было совершенно бесчувственно и видел я только то, что происходило прямо напротив меня.
– Куда ты лезешь, Вера? Он же не помнит ни хрена! — глава кабинета ругал женщину. — Неужели ты не понимаешь, что значит его приход?
Он подошел ко мне, помахал рукой перед глазами.
– Крепко его, — констатировал начальник. — В полной отключке.
Поклацав по стоявшему на столе селектору, вызвал какого-то Игнатова. Игнатов, если, конечно, это был он, хлопнул дверью через мгновение.
– Что стряслось? — услыхал я голос вне поля моего зрения.
– Что стряслось? Этого ещё никто не знает. И неизвестно, узнаем ли. Вот у него не сняты блоки, а он в реальности. Что делать будем?
– Как что? Это же сам Фарбер. Не усыплять же, как щенка после чумки? — Игнатов даже засопел. — У него не сняты блоки или не снялись?
– Никто их не снимал! Он должен был сидеть в своем Мухосранске и болеть за местный клуб. Он в слипинг-моде!
– Ну, тогда надо разблокировать. Накладывать новый блок на не снятый старый?? Вы помните, что было с Меркатором? Ведь вы именно так заняли свое кресло. Вне очереди, после безвременно ушедшего. Или вы хотите, чтобы он понимал все?! Пожалуйста, я могу вам устроить!
Создавалось впечатление, что Игнатов не очень любил начальника.
– Немедленно его ко мне в кабинет! Осторожней, у него вся башка разбита!
Я понял сразу, о чем говорил Игнатов. Легкое сотрясение головы привело к тому, что глаза залило красным. Кровь текла по лбу, по глазам, по щекам. Последнее, что я запомнил — женщина пыталась прижать сложенный вчетверо носовой платок к моей голове. Он пах сандалом и бергамотом. От этого прикосновения стало удивительно спокойно.

– Фарбер, считай до десяти, — громкий голос вырывал меня из темноты.
– Десять миллионов девятьсот девяносто девять, десять миллионов девятьсот девяносто восемь, — начал я.
– До десяти, я же сказал, — голос был требователен.
– Ну вот и считаю до десяти в обратном направлении. Ты же не сказал, откуда считать. Только докуда.
– Поздравляю вас, господа, блок снят нормально, подмена прошла успешно. Шутки Фарбера нам всем осточертели, но приятны.
Я был дома. Это я уже понимал. Я почти вспомнил, кто я. Но ещё я помнил и как я сюда пришел. Кем я был ещё. Что-то мне подсказывало, что мое я, Стамина — лучше пока не афишировать.
– Добро пожаловать! Работа ждет тебя, Фарбер, — радостно, пожалуй, излишне радостно, заявил Карански. Карански — шеф службы. Он и был хозяином главного кабинета.
– Спасибо, только почему у меня так башка болит? Раньше вроде не бывало такого? — мне было интересно, как он объяснит швы на голове и тугую повязку. А я их чувствовал хорошо.
– Вышло так, не всегда же удачно? — расплывчато заявил Карански. — Ты иди к себе, Вера проводит. Отдохни, завтра поговорим про дело.
Понятно. За ночь придумает и легенду, и дело. Без особых приключений, вслед за Верой я прошел через этажи, коридоры, галереи к жилым отсекам. Вот и моя квартира. Вот моя, такая знакомая, библиотека. Прижизненный Грибоедов, Киплинг со свастиками на шмуцтитулах. Потому, что Индия. Вера смешивала джин и тоник, а я, так и не сев, рассматривал фото на стене. Я с кубком Гран-при межвременных гонок. Фото Хельги в торжественном украшении. Последнее прижизненное. Ей тут семнадцать. Аким. В смокинге, белозубая улыбка на загорелом лице. Надпись «Сам ты колдун, Фарбер! Твой Аким». Он так и не вернулся из Первой экспедиции. Единственное фото Жанны Д’Арк. В возрасте девяти лет. Наполеон перед Ватерлоо. У него совсем не было иммунитета от гриппа. А меня тогда трясло на редкость душевно. Сколько этого в моей жизни. Великих людей. Великой боли. И самое ужасное, понимаю, что впервые я помню себя и как Фарбера, и как Стамина. Фарбер. Агент Службы дальней разведки, асс разрешения ключевых проблем. Всегда работающий в одиночку. Специалист по психологии вооруженных конфликтов. Аналитик в области соционики. Восемнадцать языков. Это без гипноподсадки. Всякие немыслимые боевые искусства, стрельбы и пальбы как хобби. Пушечное мясо. Затычка к каждой кровоточащей бочке. Выполнивший около двухсот операций. Многие — успешные. Вот и мундир в стеклянной витрине. Фарбер, который только сейчас понял, что большую часть времени он провел в другой жизни. В жизни Стамина. И ещё что-то мучающее. Нечто, не поддающееся воспоминаниям. Как будто из кино вырезали ключевые сцены и превратили его в головоломку. И оставили мне сегодня только невероятную тоску.
Вера уже несколько минут стояла у меня за спиной, держа два стакана с коктейлями.
– Как любишь — швепс с «Бифитером». Голова не болит? — Вера грустно смотрела на меня.
– А почему так невесело?
– Да нет, тебе показалось. Я так рада всегда тебя видеть. Тем более, последнее время тебя все реже и реже вызывают.
Я знал Веру уйму лет. Она работала в аппарате Разведки, была всегда в курсе всех дел. Почему-то всегда грустила, когда я возвращался в Службу для нового дела. Посидев немного, Вера стала собираться к себе. Я вдруг остановил её у самой двери. Остановил просто, чтобы посмотреть в глаза. Она спокойно смотрела на меня, очевидно ожидая услышать, что же я хочу от неё. Сказала: «Мне надо уходить». И ушла.
Я должен отоспаться. Снов сегодня уже не будет. Их уже никогда не будет. Как много «никогда» за сегодня.

Черт!!! Я не выключил свет. ТАМ!!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 11

Наименование службы:
Закрытое — «Отдел бифуркаций», подлежащее огласке тривиальное — «Группа дальней разведки».
Время функционирования: информация закрыта.
Иерархическое положение: высшее по отношению к (информация закрыта).
Цели и задачи: коррекция ключевых моментов развития цивилизации для обеспечения минимизации потерь.
Методы работы: аналитический — расчет вероятности бифуркации с минимизацией негативных вариантов, агентурный — прямое вмешательство на стадии флуктуационной достаточности.
Агентура:
А. Административная и аналитическая группы постоянного состава. Минимальное участие в прямом воздействии. Базирование во вневременном мешке. Привлекается из состава активных агентов показавших себя особо успешно.
Б. Активные агенты. Сотрудники, пребывающие под постоянной ментальной блокировкой во временном континууме. (Спящий режим). Данная группа привлекается к проведению операции с разблокировкой профессиональных навыков на время акции. В последующем — обратная блокировка и перевод в основной режим. Рекомендовано сохранять в профессиональном объеме памяти все данные о проведенных операциях, личные контакты и вновь приобретенные навыки. Информация о (информация закрыта) не сохраняется. Предусматривается перевод в постоянный состав по истечении срока активной деятельности с привлечением к экспертной службе. Время перевода определяется индивидуально. Перевод в постоянный состав активного агента исключает его дальнейший допуск к временным каналам.

– Вот прочти и подпиши согласие на перевод в постоянный состав, — сунул мне бумагу Карански, — хватит, побегал, теперь ты нам здесь нужнее.

Группа дальней разведки была создана давно. Так давно, что вся её история отнесена к разряду совершенно секретной информации. «Как неподлежащая разглашению во избежание коррекции устоев». Так было написано в Кодексе. Поэтому никто и не интересовался тем, кто, как и по какому случаю открыл первый ключевой канал. В общем — все просто. В истории развития человечества присутствуют ключевые моменты. Именно те моменты, в которых возможна бифуркация, разветвление. Наиболее ушлые теоретики говорили и о тройных ветвлениях, однако никто не доказал этого на практике. Так вот, именно в моменты бифуркации обнаружена возможность открытия вневременного канала и возможность перемещения физических объектов из одного пространственно-временного континуума в другой. И обратно. Природа устроена так, что создает условия, при которых можно повлиять на ключевые моменты развития вселенной и человечества. Вот и создана Группа дальней разведки для того, чтобы выявив эти ключевые моменты, определить способ влияния на события. Вот туда и забрасывают агентов.

Карански повел меня к кабинету. Это теперь будет мой кабинет. Как и написано на внутренней стороне двери. Отныне мои заботы — анализ финансовых потоков с целью выявления возможных вариантов и… В общем, как мне показалось в процессе пространного объяснения — жуткая муть. Но это было мое первое задание как аналитика. И тут уже воротить нос не приходилось. Несмотря на восторженный тон Карански, объяснявшего, какая удача, что меня перевели в постоянный состав, кабинет я делил с еще одним, мало знакомым мне сотрудником. Владимир Кондратьев, судя по табличке на столе. Математические аномалии, судя по словам шефа. Здоровый бугай в очках, судя по внешнему виду. Оказался он компанейским и простым в общении парнем. Сразу вызвался помочь разобраться в контроле информационных потоков и в конфигурации сети. Началась рутинная работа.
Надо сказать, что организация службы впечатляла. Все до последних мелочей было продумано. Даже то, что в самый подходящий момент зазвучал нежный гонг, призывающий всех к обеду, говорило об отлаженности механизма. Обед проходил в громадном зале, скорее похожем на холл фешенебельной гостиницы, чем на столовую при конторе. Необъятные, светлой кожи диваны возле столов-кубиков, блюда самых фантастических видов и кухонь. Уже возвращаясь в свой кабинет, я заметил вдали Веру. Она курила с кем-то из сотрудников. Меня почему-то это расстроило.
– О, Фарбер! Привет! — обрадовалась Вера. — Как ты? Уже въехал в новую должность?
– Ты занята? — невпопад спросил я.
– В каком смысле?
Действительно, какой смысл?
– Ну, вечером, может, пойдем куда? — я почему-то стал косноязычить.
– Конечно, пойдем, — грустно посмотрев на меня, согласилась Вера.
Чего она всегда такая грустная? Может, я ей досаждаю? Надо будет спросить. Потом.
Надо сказать, что жизнь сотрудников отнюдь не была ограничена стенами конторы и жилых помещений. Несколько циклопических оранжерей окружали здание. В них чаще всего и проводили свободное время. Там мы и договорились встретиться с Верой вечером.
Перед окончанием рабочего дня, уже совсем осоловев от биржевых индексов начала двадцатого века, от всяких оффшоров и прочего, я согласился на предложение Кондратьева — расслабиться по чуть-чуть. К моему удивлению, тот махом выдул стакан водки и почти без паузы начал рассуждать о жизни. О том, какие великие дела мы тут творим, как все хорошо отлажено, и мол теперь, с приходом в основной состав такого оперативника, многое поменяется к лучшему. Потом он начал невнятно катить бочку на какого-то своего коллегу, и тут мне пришлось откланяться. Надо будет с ним поговорить потом поподробнее.
Вера уже ждала меня возле входа в оранжерею. Я извинился за опоздание, сославшись на Кондратьева.
– А, великий Кондратьев неистребим. Где он только водку берет? — засмеялась Вера. — Он еще драться с тобой не лез?
– А что, обычно дерется?
– Да, норовит всем морду набить, а потом утром извиняется и стесняется. Но пока еще никому не набил.
Влажный и теплый воздух оранжереи был наполнен запахом орхидей. Кроме тропической оранжереи, были ещё другие, повторяющие земные зоны и зоны далеких планет, по которым расселилось человечество за обозримые миллионы лет. Вообще, бытует мнение, что даже мы имеем доступ не ко всему времени, а только к его ограниченному участку. Очень большому, но ограниченному.
Вера рассказывала о своей работе. Она занималась тем, что сводила воедино все, насчитанное большой группой математиков. Потом это все шло в отдел социального анализа. Там и зарождались первые модели развития. Вера смешно рассказывала о Ларине, руководителе отдела подготовки оперативных воздействий. Вспомнили старую историю о том, как он, сам в прошлом оперативник, нырял на Сане в переохлажденное озеро. Уникальность планеты была в том, что почти все водоемы находились в переохлажденном состоянии. Но вот Ларин, старый и закаленный морж, решил поплавать в воде с температурой ниже нуля. Только его прыжок в воду вызвал лавинную кристаллизацию и он просто расквасил губу о твердый лед. Потом сам зашивал её. Зубы ему вставили уже поле перевода в постоянный состав.
Набродившись и наболтавшись о всякой ерунде, мы присели на замшелую каменную скамейку. Почему-то не хотелось возвращаться домой.
– Фарбер, ты никогда мне не рассказывал, почему погибла та девушка, на фото? Хельга? И вообще, я даже не знаю толком об этой операции. Как-то её не слишком афишируют. Девушка такая молодая и красивая, там у тебя на фото. Вы ведь были почти ровесниками?
Ну почему женщины иногда любят задавать вопросы, вызывающие боль? Если бы ещё спросил Кондратьев, то оно понятно, а ей зачем?
Это была моя вторая операция. Надо отметить, что чаще всего на задание агент шел, как тут говорили, вслепую. То есть, попадая в точку события, он осознавал себя обычным человеком, живущим в момент события, вся память о прошлом подменялась на память, соответствующую эпохе. И естественно, агент не знал ни о каком задании, не следовал никаким инструкциям. Он был обычным человеком. Ему просто представлялась возможность проявить себя в определенной ситуации. Естественно, в конторе поведение агента просчитывалось с высочайшей точностью. Именно из расчета на психику и ментальность конкретного человека и принималось решение о его засылке. Именно поэтому так тяжело было осознавать, что все произошедшее в результате той или иной операции — это все твоих рук дело.
С тем моим делом все было очень просто. На Силурге, одной из первых колоний в процессе великого расселения народов, расцвела великая империя. Впрочем, все колонии, по истечении какого-то времени, переживали периоды самодержавного расцвета. Так вот, тогда ситуация сложилась непростая. Хельга была наследницей всей империи. И в связи с тяжелой, тогда ещё никому неизвестной болезнью отца, должна была получить власть примерно через год. Согласно традиции, в семнадцать лет она обязана была выйти замуж. И главным претендентом на руку был князь Ринегурр. В принципе, нормальный молодой человек. Которого просто не любила Хельга. Все должно было произойти после смерти отца Хельги. Клан Ринегурра после заключения такого брака контролировал бы земли, на которых спустя почти двести лет будет построена столица конфедерации. Именно там и будет сосредоточено управление более, чем тысячей планет. Всем, что составит на тот момент человечество.
Так вот, этого, учитывая особенности клана Ринегурров, допустить было нельзя. По расчетам аналитической группы, ничего, кроме термоядерного противостояния, такое развитие событий не принесло бы. Вот и надо было сорвать этот брак во что бы то ни стало. Хельга после неудачного побега покончила с собой. Ринегурры навсегда лишились не только надежд на трон, но и вообще всего. Меня выдернули с гарпуном в спине. Но заштопали надежно. Вот почему у Стамина иногда ныла спина на погоду. Не люблю я эту историю. Вера слушала тихо, не перебивая.
– Разве было обязательно убивать эту девочку?
– Её никто не убивал, просто так вышло, — попытался оправдаться я, — никто не ждал от неё такой силы воли.
– Неужели ты думаешь, что аналитических ресурсов у нас недостаточно для того, чтобы предсказать поведение маленькой девочки? — рассердилась Вера. — Ты всегда был наивен. Слишком.
– Никто не может предсказать импульсивных поступков. Тем более у девочки в семнадцать лет, стоящей перед перспективой брака с нелюбимым человеком, — я не был согласен с Верой.
– Ты думаешь, туда не могли послать матерого дуболома? Почему послали тебя, пацана? Ты меня извини, но даже для такого агента как ты, для начинающего — это слишком непростое задание, — у Веры почему-то задрожали губы.
– Вера, я был пацан. И поступал, как мог. Хельга осталась для меня навсегда болью. Не мучай меня вопросами, на которые у меня нет ответа, — мне действительно было неприятно вспоминать это.
– Ладно, не будем. Только один вопрос. Последний. Кто стал контролировать территории будущей столицы? — Вера задала совсем неожиданный вопрос.
– А? — это меня совсем поставило в тупик. — Как это? Кто-то другой. Я и не интересовался. Главное — чтобы не было войны! — глупо закончил я.
– Ладно, не буду тебя мучить. Тем более, что ты был совсем мальчиком. Я с тобой познакомилась спустя несколько лет. Пойдем домой, уже поздно.
По пути Вера взяла меня под руку. Мне от этого стало спокойно и тепло. У дверей ее квартиры я спросил:
– Ты меня на кофе не пригласишь?
– Нет. Не сейчас. Дай мне опять привыкнуть, — сказала что-то, не совсем мне понятное, Вера и быстро захлопнула дверь.
Почему-то я облегченно вздохнул. Мне тоже не особенно хотелось продолжения.
Почему Веру заинтересовала эта история?

Глава 12

Утром Кондратьев встретил меня невнятным «…бррутро…». Наверное, это было «доброе утро». Судя по мешкам под глазами, у него оно было не такое уж доброе. Ладно, день прекрасный, кондишен отрегулирован, жить можно. И главное — уже неделю я сплю нормально! И не менее восьми часов! Даже морда растолстела. Значицца так! Сегодня у меня по плану полна горница забот. Анализ акционерного общества «Российские железные дороги» и того, кто и как покупал их акции во Франции в начале двадцатого века. Что-то там не так, видать. Надо собрать все данные, определить основных вкладчиков, проанализировать их во времени и подготовить записку для аккумулирующих аналитиков. Но лень. Бывает.
Долго и тупо всматриваясь в экран монитора, я наконец понял, в чем причина. Надо его включить. Монитор. Не помогло. Хотя картинка стала повеселей. Все-таки, кто контролирует столицу конфедерации на Силурге? И зачем мне это надо?
– Слышь, Вов, а как можно доступ к архиву по старым делам получить? — вырвал я Кондратьева из легкого ступора.
– Пошел ты на, Фарбер! И без тебя тошно! А во-вторых, за такие вопросы и тому, кто задает, и тому, которому задают, оторвут все живое. А меня вышлют в слипинг-моду! Ты знаешь, где я сидел в слипинг-моде? — глядя на меня бычьими глазами, простонал Кондратьев.
– Не знаю, — честно признался я.
– Так никто не знает! А вышлют, и окажусь я нищим на Благбазе в каком-нибудь Харькове, тогда будет поздно рассуждать. Не знаю я ничего про архив. И знать не хочу. И никому не скажу! Вот Брик, допрыгался! Тоже — небось…
– Что Брик? — меня бросило в жар.
– Как что? Ты что, комп не включал? Сегодня панихида. Исчез при выполнении простого дела. А все почему? Шустрый был, — Кондратьев выдавливал из себя слова с трудом. Труд был тяжек и неблагодарен. — Но я тебе ничего не говорил! И вообще, Брик был малоквалифицированный специалист и поэтому не смог справиться с легким заданием.
В последней фразе ясно чувствовалась ирония. Жалко. Я только вчера спрашивал у Карански, где можно найти Брика, и тот сказал, что он будет недоступен ещё три дня.
По окончании работы всех собрали в актовом зале. Ходили легенды, что табличку на двери с надписью «Актовый зал» притащили из советской школы хрущевских времен. За её монументальность. Панихида была занудной. В основном, говорили о том, как важна наша работа. По диагонали, через весь зал, я увидел Веру. Надо было с ней заранее договориться. Сидели бы сейчас рядом. После я отловил Кондратьева и предложил ему расслабиться. Тот совсем не возражал, и, по-моему, к этому стремился. Мы уныло побрели в потоке выходящих из зала в сторону моего жилья. Но тут меня окликнули:
– Фарбер! Ты куда? — Вера махала мне рукой из-за спин.
– О! Привет! Грустное действо. Ты знала его?
– Нет. Так, видела пару раз. Говорят, он пропал на совсем элементарном деле. Аналитики просчитались. Пойдем ко мне?
– Ой… Я с Кондратьевым договорился. Мы с ним поговорить должны. Ну а с ним, ты знаешь, не просто. Здоровье надо!
– Можно я с вами? — с надеждой спросила Вера. — Я не упьюсь! Я сильная!
Ну почему все время такая лягушка попадается!! Я должен выудить из Кондратьева все, что он знает про архивы. Не для Веры это! Ну почему такая несуразица??
– Вера, извини. Ты не обижайся, мне ДЕЙСТВИТЕЛЬНО надо с ним поговорить наедине. И я не уверен, что у меня получится в другой раз. Не обижайся. Давай завтра, да? — просяще проговорил я.
Вера расстроилась. Если бы она вспылила, обозвала меня как-то или вообще повернулась и ушла, то было бы легче. Но она просто расстроилась. И согласилась на потом. И ушла. У нее в руках был какой-то дурацкий портфельчик с бумагами. Он стукал её по коленкам и вертелся в руке.
– Все они сволочи! Только о своей заднице и думают! Их всех поубивать надо! — Кондратьев относился к разряду людей, которые со второго стакана водки (меньшим квантованием он брезговал) начинали всех ненавидеть.
Вначале я пытался понять, кто и по какому поводу сволочь и за что надо убивать. Главным аргументом в кондратьевском монологе было — «потому что они сволочи» и не дают таким классным ребятам, как я и он, Кондратьев, заняться нормальным делом. И, что, мол, они все, сволочи, только о себе и думают. На этом круг замыкался. Замыкался и начинал кружить заново. При очередном «все они суки, сволочи» я успел воткнуть своё: «так кто, все?».
Тут, очевидно, сказались годы работы на Разведку. Я попал в самую бифуркацию. Монолог резко поменял окраску. Кондратьев не выхлебал очередной стакан, а побелев лицом, продолжил речь:
– Вы, Фарбер, зря за них заступаетесь (на ВЫ перешел!), они все тут нами играют, мы пашем, пашем, а потом какой-нибудь козел все под себя подгребает, все, что сделали, себе присваивает! А потом, такие, как вы, ещё и вмешиваются в события! Это все не они, сволочи, виноваты, а такие, как ты, сволочь поганая, я таких, как ты, убивал и убивать буду!
При этом он выплеснул стакан, такого дорогого ему пойла, мне в лицо. Опять, как совсем недавно, замерло время. Застыл в рывке стакан с водкой. Медленно стала вытекать из него несуразная струя жидкости. Вот же хмырь! Пьяный в гопу, а так направил содержимое стакана, что оно точно должно попасть мне в морду! Но только пока всё это долетит до меня, я могу спокойно отойти в сторону, открыть Киплинга и, пользуясь словарем, прочесть стихотворение про Бинки. «Кошка чудесно поет у огня, лазит на дерево ловко…» А водяра все летит, летит… Хотя нет! Никуда не пойду! Есть идея!
С мерзким шлепком водочная плюха впилась мне в лицо. Кондратьев, тяжело озираясь по сторонам, молча потопал к себе. Ну, может не к себе, но от меня точно. Завтра разберемся.

На работу Кондратьев пришел раньше меня. Бодрым и осунувшимся. Однако не поздоровался и даже отвернулся. Интересно! Кто кого водкой поливал и обещал поубивать? Он сопел возле своего монитора, клацал клавишами и подавленно вздыхал. Я не выдержал:
– Слышь, Кондратьев, ты не бери дурного, я не обижаюсь. У каждого в жизни срывы бывают и тараканы в голове бунтуют. Забыли. Сам виноват, не ту тему завел. Не пили себя.
– Очень мне нужны твои признания, — с явным облегчением в голосе пробормотал Кондратьев. И замолк. Клацанья клавы стали более осмысленные, судя по всему, он полностью погрузился в работу.
Ближе к концу рабочего дня, направляясь в курилку, Кондратьев неприметным движением оставил на моем столе клочок бумаги:

«Твой логин: HALCION
пароль: 123321, потом поменяй на другой»

Ну спасибо! Хоть ты, конечно, и алкаш, но мужик нормальный!

Сегодня у Веры день рождения. Ещё у входа в её квартиру понял, что собралась куча народу. Тем более, что дверь была открыта. Был сам Карански, Ларин притащил букет орхидей. Он что, оранжерею общипал? Вера о чем-то оживленно разговаривала с Игнатовым. Потом Вера стала знакомить всех со всеми. В общем-то, почти все знали друг друга — замкнутость конторы сказывалась. Вера представила меня какому-то аналитику, его звали Ларом. Тот явно был хорошо знаком с Верой. Помогал ей с напитками и не отходил от нее. Впрочем, она его особенно и не отпускала. Сначала все толклись в гостиной, налегая на бутерброды и выпивку, потом немного освоившись и вручив подарки, разобрались по кучкам и парам. Потом Лар, уже давно державший Веру за руку, притащил откуда-то гитару и попросил меня спеть. Видать, Вера ему что-то рассказала. Слушали все нарочито внимательно, а Лар, сидя рядом с Верой, даже пытался подпевать. Потом мне все это надоело и я ушел домой. Вернее, попытался. Ушел недалеко, прятался в коридорах, так, чтобы не пропустить никого, выходящего из дверей. А расходиться стали уже скоро. Ушли все. Даже Вера, не выпуская руку Лара. Интересно, зачем мне все это нужно? И вообще, почему я здесь? Мне спать надо идти. Если получится. Как ни странно, получилось.

&amp;gt;Введите логин
– HALCION
&amp;gt;введите пароль
– 123321
&amp;gt;для продолжения работы необходимо ввести новый пароль и логин. Введите новый логин:
– Postum
&amp;gt;введите новый пароль
– ******
&amp;gt;повторите пароль
– ******
&amp;gt;Пользователь «Postum» добавлен в систему.
ПОЗДРАМЛЯКЛЯ!
А ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО У ТУРЕЦКОГО СУЛТАНА ПОД НОСОМ ШИШКА?
ИСКРЕННЕ ВАША,
БАСЯ ДАННЫХ.

Шутники тут сисадмины.

&amp;gt;search введите ключевые слова
– Силург столица владение

На такой бесхитростный запрос компьютер прислал бесхитростный ответ. Примерно двенадцать миллионов ссылок. Тоже мне, goolge выискался. Умный. Постепенно сужая поиск, подбирая осмысленные ключи, удалось из всего этого мусора получить внятное количество линков. Из них один совсем осмысленный:

«Силург, планета столицы конфедерации. Входит в состав Демократической монархии. Фактически под контролем клана Ирдани. Глава клана, сосредоточив в своих руках все технические средства столицы, контролирует полностью энергопотоки конфедерации и является ее законным правителем. Согласно „Хартии девяти“ трон передается внутри клана Ирдани и только внутри клана. Приход к неограниченной власти был спровоцирован падением дома Маз’Араини. Крах Маз’Араини был предопределен безвременной кончиной действующего императора. Смерти императора предшествовало самоубийство единственной наследницы, дочери императора Хельги Сергиус Маз’Араини. Наступивший затем хаос гражданской войны был подавлен силами народного ополчения во главе с Исидором Ирдани, ставшим впоследствии председателем переходного правительства. Затем был избран президентом, затем, подавляющим большинством собранного им парламента, возвышен до статуса короля Демократической монархии. Под его руководством была восстановлена экономика, права человека, социальные защиты. Являясь лендлордом столичных земель, согласно принятой при нем конституции, начал разработки полезных ископаемых. Найденные при разработках залежи торча, уникального неорганического наркотика, не вызывающего дегенерации мозга, были официально законсервированы».

Во как. Что такое торч, я слыхал. Судя по отчетам, которые я сам готовил, оборот этой дури составлял, в денежном эквиваленте, заметную часть ресурсов конфедерации. Неплохо устроился пан Ирдани. Понюшка торча, около двух миллиграмм, стоила много. Очень много. Распечатку, сложив, я запихал в карман брюк. Завтра покажу Вере. Будет повод встретиться. Хотя зачем мне повод? Мы что, ссорились? И вообще, почему меня так волнует Вера?

Встретиться с Верой оказалось проще, чем я ожидал. Она сидела напротив моей двери. Просто подложив какой-то пакет, чтобы не пачкаться.
– Привет, ты долго сегодня на работе сидел.
– Я не знал, что ты придешь. Сам хотел к тебе сегодня зайти, — я протянул ей руку, чтобы помочь встать. — Заходи, кофе выпьем.
– Ты почему вчера ушел? Там весело было. Ты обиделся?
– Да нет, не обиделся. Просто мне было не очень интересно. Наверное, устал на работе. Да и тебе было не до меня, — зачем я об этом? Ведь очевидно же, почему я ушел. И Вера здесь именно поэтому…
– Конечно, обиделся. Лар мой старинный товарищ. Мы давно не виделись. Ты вечно такой, — Вера собралась обидеться в свою очередь.
– Ладно, извини, я, конечно, виноват, — ну вот. Всегда так женщины. Вместо того чтобы извиниться, сами заставляют другого.
– Кстати, я узнал то, что тебя интересовало! Лендлордом столичных земель после распада империи Маз’Араини стал Ирдани.
– Меня это интересовало? А, да, это про Хельгу. Да нет, я особенно не интересовалась. Просто хотелось узнать, кто получил наибольшую выгоду оттого, что ты нырять умел.
– В каком смысле выгоду? Ведь войны не произошло! Не было трех миллиардов жертв. Никто не стал выжигать планеты с высоких орбит. Так, мелкие местные волнения, — меня почему-то удивила логика Веры.
– Ты знаешь, меня все время мучает вопрос, а насколько верны наши расчеты? Ведь никто ещё не пытался проследить до конца негативное развитие после точки разветвления? Мы умные, смелые, высокоответственные, всегда даем толчок в нужную сторону. А кто определит, что мы правы? Где гарантия, что Хельга бы не взяла все в свои руки и не вывела бы конфедерацию из пике? Вон она как с собой. А ведь много других случаев, когда вообще непонятно, что мы меняли, — очевидно Веру давно мучили эти мысли.
– Но подожди! Ведь не зря физический канал открывается в точке бифуркации. Ведь это-то уже проверено сто раз! Информацию мы можем сгребать откуда угодно, когда угодно и сколько угодно. Неужели метод анализа столь некорректен? — я пытался защитить, если не Службу, то хотя бы свою уверенность в правоте.
– Не забудь о постоянных каналах. По одному из них тебя тягали туда-сюда. Для выполнения заданий. А потом обратно. Откуда эти каналы? Ладно, не будем об этом. Это я так, сопли распустила. Мне тебя жалко, — неожиданно закончила Вера.
– Ну, меня-то зачем жалеть? — удивился я.
– Потом, может быть, узнаешь. Ты кофе варишь?
Кофе я варил. Потом мы его пили и болтали уже просто ни о чем. Потом долго рассматривали редкий альбом Босха и пили сладкий ликер.
– Странно, почему если волосы вьются, то каждый повторяет изгиб каждого? — я держал ладонь Веры в своих и смотрел на её длинные волосы.
– Не знаю. Ты уже это спрашивал. Раньше, — Вера освободила ладонь. И вдруг, непоследовательно, прижалась щекой.
– Вспомни. Пожалуйста, вспомни, — еле слышно прошептала она мне в ухо. Хотя скорее всего, это просто было дыхание.

Глава 13

– Ну, как работается? — бодро поинтересовался Карански, войдя утром в мой кабинет. Вернее, мой и Кондратьева. — Что нащипал?
– Вы знаете, ничего внятного. Я ведь не шибко какой крупный бухгалтер. Так, собираю все в одну кучу и наверх — аналитикам.
– Да, там разберутся. А ты ковыряй! Это только начало. Тут нужен новый для тебя опыт. Но в работе мы должны быть точны. Вот, Брика потеряли. Ты же его знал? — как бы невзначай спросил Карански.
– Нет, не знал. Может и виделись в коридорах, — это уже была явная проверка. Стамин Брика знал, конечно. Но не я, Фарбер.
– Да, конечно, он был совсем на других ролях здесь. Ну давай, заходи, если что. Кстати! Через месяц гонки. Ты как — ещё не разучился?
Не прощаясь, Карански ушел. С Кондратьевым он не пересекся даже взглядом.
Это упоминание о Брике меня встревожило не сильно. Конечно, мое появление здесь вызвало у руководства массу вопросов. Но у меня не меньше, и буду я их раскручивать осторожно. Что-то мне подсказывало, что надо очень осторожно.

Осторожно — неосторожно, но все мои попытки найти в базе хоть какие-то данные относительно Брика, Бартези, бифуркации в период, когда я занимался с Максимом, ни к чему не привели. То ли уж сильно засекречено, то ли…

Воскресение. Вера ждала меня у оранжереи леса средней полосы. Уже в коридоре, у входа в лес тут и там была разбросана пожелтевшая хвоя. Натаскали ногами. Лес был пропитан грибным духом. Судя по всему, тут поддерживался вечный август. Даже ежа видели. Набродившись, мы присели на громадной поваленной сосне. Важный от собственной значимости муравей усердно волок какую-то лушпайку по пню. Я положил перед ним соломинку и муравей, как ни чем не бывало, пополз по ней.
– Смешно, — сказала Вера, наблюдая мои манипуляции, — он уверен, что знает куда идет и что делает. А на самом деле — это уже не его путь, а твоя соломинка.
– А ему безразлично. У него думалка не рассчитана на такие мысли. Тут главное, среднестатистическая необходимость движения в нужном направлении. Нам сверху это видно.
– Может, нам и видно. Но кто знает, может, мы тоже давно на соломинке, — у Веры было философское настроение.
– Вера, ты знаешь, у меня, наверное, провалы памяти, — начал было я, поменяв тему.
– Что? — Вера испугалась. Или чем-то встревожилась. — Ты чувствуешь, что что-то забыл?
– Да, мне кажется, что я совсем забыл смысл одной операции. Причем, она совсем недавняя.
– А… — разочарованно произнесла Вера. — Это же просто выяснить. Ты имеешь доступ к своим архивам. Конечно, ты мог забыть. Столько блоков и подстановок. Мозги могут не выдержать.
– Так понимаешь, нету ничего про это дело в архивах. Может, сбой где-то в базе данных? Ты же эту кухню лучше меня знаешь. Не поможешь?
– Если смогу, конечно.
Я вкратце изложил историю с Максимом, Лилей, не упомянув, правда, про Брика.
– Да, я пороюсь в архивах, а что тебя там интересует?
– Меня интересует все. Я совершенно не помню ни целей, ни места. Только смутно имена и образы. Мне кажется, я забыл что-то важное.
– Ой, слышишь, кукушка. Давай загадаем, сколько нам жить! — Вера обрадовалась, как ребенок.
– Кукушка-кукушка, а сколько нам жить??
Подлая птица демонстративно замолчала.
– Ну вот! — рассмеялся я, нашла у кого спрашивать. — Спроси лучше у меня!
– Зачем мне спрашивать у тебя? Я и так знаю. Нам ещё долго жить.
Кому нужна эта вся суета? Кто дал нам право управлять судьбами? И управляем ли мы ими? И вообще, нам ли дано понять, кто кем управляет? А пока есть лес с затаившейся кукушкой, муравей, давно потерявший свою лушпайку и отправившийся за новой, и два человека в лесу. Нужно ли ещё что-то?

Джованни Поллента был главный в гараже. Хотя, как можно иначе назвать стойбище болидов во вневременных гонках? Но сначала вкратце — что такое вневременные гонки. Давно было выяснено, что коридоры вневременных переходов представляют собой нечто, наподобие тоннеля. С одной разницей, что в этом тоннеле не выполняются законы ньютоновской механики. И в те моменты, когда тоннель не открыт для пространственно-временного перехода, он являет собой просто громадную трубу, как правило, не очень прямую. Любой студент второго курса физфака сошел бы в этой трубе с ума от восторга. Никакой Ландавшиц там рядом и не валялся. Сила действия там не равна противодействию. Центробежные и центростремительные приводят только к изменению цвета стенок тоннеля. Ну а скорости движения… Да кто их измерял?
Вот и затеял народ Разведки, много событий назад, гонки в этих тоннелях. Оказалось, что простой прямоточный движок позволяет катить в этом тоннеле и производить странные пространственно-временные преобразования. Если разогнаться как следует — можно выскочить намного впереди соперника, в другом месте тоннеля. Но задача соперника — не дать разогнаться, а сделать это самому. Некоторые особо сумасбродные говорили о том, что все тоннели идут рядом и гонки — это просто обгоны друг друга по параллельным тоннелям. Но пилот болида этого не ощущал, а всего лишь, выжав газ до упора — выскакивал впереди. И потом также оставался сзади. Все это и было гонкой — безумным спортом сотрудников Разведки. Но пока я просто пришел к своему другу Джованни.
Никто не знал, откуда взялся Джованни. Был он тут всегда. И всегда чинил, красил и приводил в порядок болиды к гонкам. Он не был бог весть каким механиком, он был мастером по кузовам. Да в болиде особенно и чинить было нечего. Движок — циклопический примус, как правило, ворованный с боевых истребителей начала двадцать первого века, и кузов. Кузов был гордостью участника гонок. Где кто их добывал для себя — тайна. Я свой выменял у Ларина за ящик нормандских устриц много лет назад. Устрицы были свежие, уложенные в изготовленном из щепы ящичке слоями и проложены водорослями. На ящике была выжжена надпись — кто их поймал и дата — «1815 год». В общем, экологически чистый продукт. Ларин заказал их мне заранее. Его болид (Ларин не умел ездить даже на велосипеде) был стар, мят и беспомощно лежал на брюхе в дальних закоулках гаража Джованни. Но был он сделан по чьему-то заказу у Бертони, и когда я сообщил Джованни, что буду на нем ездить, то вызвал бурю восторгов.
Поковырявшись пару дней с движком, я выкатил это антикварное чудо на асфальтную площадку у гаража. Гараж находился в самом тылу оранжереи восточного ландшафта. Умники говорили — чтобы перебить вонь сакур. В общем, движок завелся с пол-оборота. Меня спасло то, что до стены гаража болид не смог разогнаться как следует. Всего лишь, чтобы расквасить его перёд в жутковатого вида лепешку. От обиды за себя и аппарат я чуть было не расплакался. Но когда я заявил, что хочу его починить, Джованни страшно зауважал меня во второй раз. И согласился руководить работами (читай чинить с моей помощью).
Было это в тот короткий период, когда я застрял в Службе между двумя заданиями без отправки в спящий режим. Несколько коротких недель я кромсал мятое железо, вытягивал его гидролебедкой, потом варил, потом клепал и опять варил, грел и стучал молотком. Потом Джованни лично красил его кузов волшебной краской РРР. Потом бегал в истерике и орал: «Porca, porca, porca!! Porca merdaca!», когда капля воды, упавшая с крыши оранжереи, убила его ювелирную покраску. Потом мы выкатили это все из гаража. И тут стало ясно, почему Джованни согласился восстанавливать эту тарантайку. В чистой, снежной белизны машине угадывался силуэт птицы. Те неприметные изгибы, которые мог создать только великий художник, неважно, что он рисовал — машину или мадонну. Я, увидев впервые в первозданном виде болид, понял — он всегда будет первым. С Джованни мы стали друзьями. И хоть в гонках я участвовал редко и совсем непонятно, как это соизмерялось с жизнью Джованни, всегда мой болид был готов на все «пять». Надо было только прийти к Джованни и спросить — «Как дела? Come stai?»
Вот и сегодня я пошел к Джованни. Ведь гонки скоро. Еще издали я понял, что у Джованни новая идея-фикс. Посреди гаражного двора стояло странное сооружение, вроде и похожее на передвижное средство, но уж больно авангардистское. C радостными воплями, яростно сверкая лысиной в лучах осветительных ламп, из недр гаража выскочил Джованни. Был он, как всегда, в жуткого вида болоньевой куртке на синтепоне. Сколько аппаратов и механизмов она пережила? Вся в краске, с дырками от сварочных брызг, она ухитрялась сохранять оттенки изначального красного цвета. В правой руке Джованни держал маленький гаечный ключ.
После объятий, целования воздуха за ухом, расспросов «что и как» и всяких «а правда, что…» Джованни стал рассказывать главную новость. Он восстанавливает знаменитую 2CV! На мой вопрос, где он её взял, Джованни стал что-то рассказывать про родственников в Бари, про знакомого дона Пижини и что главное — иметь друзей на родине… Надо сказать, что Джованни попал к нам в Службу из Италии примерно четырнадцатого века. Причем, что никто не знает, зачем. И как его знакомые на родине могли помочь с такой рухлядью? Потом он посвятил меня в свои великие планы. Он залатает днище, сделает кожаный салон, и что уже заказал (где???) новые, аутентичные бирки, и что ему обещали разрешить ездить потом на этой штуке по одной из оранжерей. При изложении планов этих громадья Джованни весь светился.
Потом Джованни повел меня вглубь ангара, картинным движением сдернул покрывало и включил столпившиеся у потолка прожекторы. Мой болид, отполированный, без единой царапинки стоял на небольшом подиуме. Джованни был верен себе, как всегда. К гонкам я был готов. Но до них еще было время.

Глава 14

Звуки становились совсем угрожающими. Стонущий вой опять поднял нас среди ночи. Создавалось впечатление, что кто-то в очередной раз нарочно будит нас. Безумный призрак, дождавшись, когда мы уснем, с монтировкой в руках носился, тарабаня по стенам, скрежеща по трубам, тыча пальцами в коннекторы силовой линии, вызывая брызги искр. Аким ходил по станции, осматривая многочисленные трубопроводы. Но особого энтузиазма на его лице не было. За большими, разделенными упрочняющими фрамугами иллюминаторами стояла лунная ночь… Ночь на Луне.
Экипаж первой лунной станции под странным названием «Экспедиция» состоял из двух человек. Освещенная орбитальным зеркалом площадка вокруг неё только подчеркивала черноту неба. Постоянное освещение, задуманное изначально для того чтобы снизить вероятность клаустрофобии, усиливало чувство одиночества. Холодные звезды, четкие абрисы скал. Все такое чужое. Строгую и бесхитростную жизнь экспедиции сопровождало одно чувство — мы далеко. Мы одни. Можно быть одному в темном чулане. И когда станет страшно, с криками выбежать во двор к друзьям. Можно одному, совсем одному, ходить по завешенному моросящим дождем городу, провожая взглядом машины. И можно быть одиноким так. Под пристальным вниманием сотен следящих станций, с ежедневным описанием собственного здоровья в сводке новостей. Но быть далеко, так далеко, что даже свет сюда опаздывает. А теперь ещё и эти стоны железа.
– Наверное, все это связано с перегревом дьюаров с кислородом, — предположил я.
Действительно, кислород, основа нашей жизни, хранился в жидком виде в дьюарах, расположенных под многослойным покрытием пола станции. Долго сопя над неподдающимися квадратными фальшпанелями, мы наконец добрались до сосудов. Один из них был совсем странного вида — сплющенный, как грелка. Другой хранил первозданные формы — круглый и жизнерадостный.
– Проверь, пожалуйста, предохранительный клапан, — попросил Аким.
Я стал елозить пальцем вокруг клапана, не совсем понимая, как его можно проверить.
– Да что ты в самом деле, — разозлился Аким, — смотри.
Он придавил пальцем клапан сверху. Тот, как взбесившись, отозвался яростной струей испаряющегося газа. С шипением, так похожим на преследующий нас звук, струя била вверх, пересыщая атмосферу кислородом и грозя взрывом.
– Глуши его! — заорал Аким. — Быстро!
Видя мою растерянность, он выхватил у меня из рук приспособу. Тефлоновый ключ-вилочку. Сам клапан был украшен сверху двумя углублениями — для специального ключа. Это позволяло избежать случайностей. Не крутить же его монеткой (откуда она тут?), а если крутить правильным ключом, то не сломаешь. Аким пытался вставить ключ рожками в эти углубления, однако ничего не выходило — струя отбрасывала его.
– Дай, — не выдержал я, — ты не сможешь!
Аким немедля передал ключ мне.
Я прижал плашмя ключ к клапану и постепенно приблизил рожки к углублениям. Струя газа ехидно ударила по кончику ключа… И тут произошло непонятное. В звуках свистящего по ключу газа я различил слабые, тоненькие голоса:
– Ишь, как старается, сейчас у него получится! Всегда хитер был!
Второй голос вторил:
– А спрашивается, зачем? Зачем суетится? Все и так понятно. Никуда им не деться.
Рожки ключа плотно вошли в страховочный болт. Струя газа затихла в пол-оборота.
– А что с тем дьюаром? Чего он сморщился? — меня беспокоил другой сосуд.
– Я точно не знаю, но возможно, так предусмотрено. Чтобы пустые бочки места не занимали, — предположил Аким. — Утром, при связи, спросим. Думаю, эта ночь будет спокойной.
Отдышавшись от схватки с дьюаром, Аким ушел в наш кубрик, микроскопическое помещение для отдыха. Я умылся ароматической салфеткой и, одевшись в комбинезон для отдыха — белый, эластичный, тоже пошел в кубрик.
Аким склонился над журнальным столиком. Столик, по мысли конструкторов, должен был скрашивать наши вечера. Или ещё что там. Крышка столика была прозрачная и накрывала небольшой аквариум. В нем резвилась дюжина разноцветных рыбок. Ярких и беззаботных. Сейчас Аким поднял крышку стола и рукой выгребал из аквариума рыбок. Выловив, он отпускал их прямо в чуждую им среду. Рыбки начинали резво плавать в воздухе. Одна, рванув было в мою сторону, резко развернулась. Легкая струя воздуха от её хвоста тронула мою щеку.
– Ты что, — испугался я, — они погибнут!
– Неужели ты до сих пор не понял — ты вправе решать, куда им плыть. Где им плыть. Неужели ты не понял — только ты! Ведь ты принимал гораздо более важные решения, чем это! Или это были не твои решения? И тут хватит им кислорода.
Злобный, неестественный звук потряс станцию. Все двинулось вниз. Высоко в потолок улетели рыбки, оставшиеся в своей воздушной струе. Станция уходила под землю. Хоть и была она на Луне. Как завороженный, я смотрел на вздымающийся горизонт, на грунт, поднимающийся от нижнего среза иллюминаторов к верхнему. Каждая песчинка скрежетала по ситаллу иллюминаторов. Каждая — своим, гнусным звуком. Холодный страх сковал мышцы спины в ожидании разрыва оболочки станции. Почти так маленький ребенок ждет хлопка воздушного шарика, когда его надувает отец.
– Аким, уходим отсюда, в соседний отсек! Быстрее! — заорал я.
– Ты, наверное, хочешь умереть помучившись? — спокойно спросил Аким. — Неужели непонятно, что если лопнет обшивка, то никто нам не поможет? Не суетись. Сядь.
Я не смог последовать его совету. Выскочив в соседний отсек, я только там понял, что он тоже был внешний и в иллюминаторах его будет тот же серый, с коричневым отливом грунт, уже поглотивший нас под завязку.

В иллюминаторы пробивался нежный свет. Видно было, что в маленьком, огороженном плетнём дворе валялся кузов старого «Москвича», проржавевшего во многих местах и совсем уже непригодного. В остальном, дворик был чист и подметен. Метла стояла в углу. Я рванулся в кубрик. Там никого не было. Резкие, железом по железу, удары заполнили станцию. Главный шлюз был распахнут. Мужик в ватнике лупил кувалдой по подвеске шлюзовой двери. Ничуть не обращая на меня внимания. За дверью была видна проселочная дорога. По гальке, подпрыгивая, как пустая коробка из-под обуви, несся задрипанный вездеходик. Лихо тормознув у шлюза, он выпустил наружу приземистого начальника. В синем халате, пыжиковой шапке и с мохеровым шарфом вокруг рудиментарной шеи.
– Аккуратно рубай, всю жестянку попортишь! — яростно заорал он на мужика с кувалдой, — мы жестянку эту на плуги пустим.
– Здравствуйте, — начальник протянул мне плотную ладонь, глядя при этом в сторону. Потом он понесся давать новые указания, ничуть не заботясь о выполнении первых.
Я вернулся на станцию. Повсюду чувствовалась деловая разруха. В кубрике женщина, вида школьной технички, споро подметала скукожившихся рыбок с пола. Задний шлюз тоже был распахнут. Непонятным образом он переходил в длинную веранду. На ней стоял Аким, нежно обнимая мужчину одних с ним лет.
– Стамин, знакомься! Это мой отец! — Отец Акима пожал мою руку. Было видно, что ни о чем, кроме своего сына, он не думал. Да и Акиму тоже было не до меня. Они стояли друг напротив друга и разговаривали. Без слов.
– Ой, привет!! — окликнул меня знакомый голос. Хельга в смешной вязаной жилетке стояла совсем рядом.
– Вот видишь, я уже и не думала, что мы встретимся! У нас тут хорошо! Как твои дела?
Ей было все те же семнадцать.
– Ты удивляешься, почему я в этой деревне? — Не дождавшись моего ответа, продолжила Хельга. — Я здесь тебя жду. Ты представить не можешь, как много лет. Не забывай, те, от кого ты ушел, ждут тебя вечно. Вот видишь — моя вечность уже окончилась. Я дождалась. Ты знаешь, что такое ждать вечно? Ждать, зная, что тот, кого ты ждешь, не виновен в этом. Ждать, зная, что тот, кого ты ждешь, уже забыл о тебе. Ждать, посылая письма без адреса, потому что тот, кого ты ждешь, уже давно сменил его. Ждать, когда уже знаешь то единственное место, где вы сможете встретиться. Мы встретились. Ты не предал тех, кто ждет тебя.
– Стамин! — раздался голос Акима, — вот видишь! Все так просто! Я же говорил, ищи простые решения. Знаешь самое простое решение? Хочешь, я тебе его открою? Купи ей бриллианты!
– Не надо здесь, — тихо сказала Хельга. — Купи их там. Там, — она показала рукой в небо. — Например, в Неаполе…
Разве купить бриллианты — решение?
– Нет, ты не понял! — голос Акима звучал внутри меня. — Простое решение очень близко… и ещё… Никогда не предавай себя.
И ещё….

Ну вот… Все вернулось. Мои сны. Отличие в том, что теперь я точно знаю, что это просто сон. Аким погиб давно. И меня не было рядом. Хоть это и была первая постоянная лунная база «ЭКСПЕДИЦИЯ». Готовая к первому контакту. Исчезнувшая бесследно.
Нет, я не предам. Спасибо, Аким. Я не предам тебя, Хельга. Не предам себя. Как только пойму, кто я. Как только пойму, кто ждет меня.

Глава 15

– Фарбер! Все в порядке?? — Испуганный голос Веры выдирал меня из сумрака.
– А?? — Мой голос как будто вылетел на октаву выше. Сердце ухало напуганным филином…
– Ты кричал во сне, — Вера каждым звуком произносимых слов возвращала меня в действительность… Самое ужасное, с возвращением в действительность улетало что-то очень важное. То, что я уже почти понял.
– Мне приснился страшный сон. Я там видел. Что-то важное. Теперь не помню, что…
– Вспомни, Фарбер, вспомни! Только сам! — неожиданно Вера заплакала. — Вспомни все, ведь это так просто!
– Вера, — я вдруг решился, решился так, что сердце ухнулось куда-то в темную глубину, — я все помню.
– ЧТО ТЫ ПОМНИШЬ?? — В голосе Веры услышалось что-то, сотворяющее мир.
– Я помню, что я не только Фарбер. Я помню себя в слипинг-моде.
– Да? — Почему-то Вера произнесла это спокойно. Как вопрос учительницы в школе. — И что же ты там?
– Ну… я там так себе… какая-то мышиная возня.
– И больше ты ничего не помнишь? — тихо, с надеждой проговорила Вера.
А что я мог помнить ещё?? Что за дурацкие вопросы задают женщины, когда ты им доверяешь самое главное…
– Фарбер, твоя миссия с инспекцией земной базы, на этой, как ее.? Планета — забыла название?. Мы эту акцию на инструктажах учим, как классику. Вот почему ты тогда, плюнул на все и остался вне бункеров колонии. Зачем ты, ставя под угрозу всю акцию, стал девочку спасать? — Вера вдруг переменила тему.
– Я и сам не знаю. Вдруг показалось, что следуя правилам, ничего не узнаешь.
– А если бы по правилам получалось — ты бы не стал этого делать? — Вера, по-моему, провоцировала меня.
– Понимаешь, тут нет сослагательного наклонения. Если бы можно было действовать по правилам, то не надо было бы идти напролом, рискуя. Но там правила игра были таковы, что выбирать не приходилось. Ты же знаешь сама, что было в итоге.
– Нет, известна только внешняя сторона той операции. Как ты неординарно поступил и добыл ценнейшие сведения, изменившие в будущем подход к внеземным колониям…
Тронутая Верой струнка завибрировала, возвращая меня в то давнее дело.

…По хорошо отрепетированному плану, выпрыгивая из кузова машины, люди выстраивались в цепь. Вооружение их состояло из узких длинных палашей, привязанных к широким кожаным поясам. Оно не вязалось с тяжелым армейским грузовиком.
– Сейчас начнут лазить по нышпоркам, — прошептала девочка, прижимая к груди котенка, — и нас найдут.
– Ну, это мы еще посмотрим. Кто кого найдет! — не очень внятно успокоил я. — Ты тут посиди, я разберусь.
– Не надо, дядя! Они вас съедят, — девочка вцепилась в мою руку.
– Ничего, если съедят — на всю жизнь изжогу заработают, — пошутил я какой-то цитатой.
Не скрываясь, я пошел в сторону по-деловому двигающейся цепи.
– Эй, молодые люди, вы не меня ищете? — мой голос прозвучал дико в этой рабочей тишине.
Ближайший из прибывших, не особо раздумывая, направился ко мне. Он на ходу вытащил свой клинок, очевидно, намеревался меня освежевать. Если, конечно, верить тому, что говорили о местных перед этим.
Никогда со мной ещё не обращались, как с козлом на закланье. Местный совершенно спокойно подошел ко мне и без всяких обиняков или там рассусоливаний махнул клинком от плеча. С целью снести мне голову. Удар у него получился точный и быстрый. Но прошел на два сантиметра выше моей головы. Я, в общем, тоже тренировался. Раньше. Не испытывая судьбу, я шагнул влево, захватил кисть туземца, еще продолжающую своё бессмысленное движение с зажатым в ней клинком, и, резко вывернув, вывалил из разжатых пальцев клинок. Конечно, это бы не получилось так ловко, не добавь я резкий удар коленом между ног. Клинок не успел упасть на землю, как я подхватил его. Вроде теперь я вооружен. Хотя все это похоже на какой-то бред! Станция, оснащенная так, что может смести все живое с поверхности этой планеты, боится каких-то пижонов с длинными ножами. Точно, бред!
Мой неудачный соперник не утихомирился, а вдруг, все ещё кривясь от боли, ринулся на меня с невесть откуда вытащенным ножом. Уже нормальных размеров. Но не дотянулся до моего горла, напоровшись на свой собственный клинок. Я его уж очень неудачно, с точки зрения нападающего, выставил вперед острием.
Особенно радоваться победе в спокойной обстановке не пришлось. С десяток соратников поверженного бежали ко мне с ужасающим сопением. Но если они так же искусны, как их приятель, то это не проблема. Да, судя по тому, как они летели кучей на меня, та же фигня. Но помахать придется. Толпа налетела, как рой пчел. С той разницей, что сразу много фехтовальщиков на одного напасть не могут. Тем более бездарных. Привычных воевать с теми, у кого парализована воля. Пока половина из нападавших окружала меня с флангов, мне удалось разобраться с теми, кто пошел в лоб. Не надо никаких умопомрачительных па, сложных вольтов или круговых вращений клинком в обратном хвате. Хотя обратный хват пригодился. Именно им, плавным движением снизу вверх, удавалось одновременно и отбивать резкие удары лезвий, и вспарывать животы нападающим.
Громкий гортанный окрик вернул всех на исходные позиции. Всех, кто мог возвратиться. Из-за спин тяжело дышащих туземцев вышел один. Наверное, начальник. Этот, судя по всему, уже не дилетант. Не побежал, не стал размахивать железом. Не оборачиваясь, жестом приказал своим не двигаться. Изящным движением, показывающим руку высоко тренированного бойца, он вытащил свой клинок и встал в боевую позицию в нескольких метрах от меня. Смотрит, не мигая, в глаза. Лицо сковала непроницаемая маска — такой не выдаст мимикой своего следующего движения. Крадучись, щупая почву ногой в мягком сапоге, начал он двигаться по кругу, заходя справа. Также, глядя ему в глаза, я стал двигаться в противоположную сторону. Остановился, потому что дальше нельзя, подставлю спину этим деятелям — они быстро чего-нибудь в неё воткнут. Противник начал обратное движение. В какой-то момент, который ему показался удачным, он вдруг, как молния, метнулся на меня. Я отстал от него только на мгновение, и встретились мы в центре круга, который только что очерчивали шагами. Только раз соприкоснулись клинки. Его, несущийся мне в живот, и мой, описывающий крутую дугу снизу вверх. Резко крутнувшись на месте, противник успел блокировать удар, который я на возврате в исходное положение моего клинка назначал его спине.
Через мгновение мы были на исходных позициях. Да! Не такой он тривиальный, этот туземец. Опять топтание по кругу, опять непроницаемое лицо напротив. Ах, какая неудача. А он меня достал. Из слегка рассеченного лба струйка крови подло поползла на глаза. Этой моей секундной мысли о постороннем хватило, чтобы спровоцировать новую атаку. Уже уверенный в своей победе местный метнулся, заранее входя в финт, поставленный именно против моего обратного хвата, нацеленный точно в печень. Только перехватывать клинок из обратного в обычный хват я умел очень быстро. Одновременно с уходом в сторону. Выставив острие так, что оно становилось совершенно не доступным для блока.
Мы опять стоим на исходных позициях. Уже не двигаясь, но храня взгляд глаза в глаза. Что-то незаметно изменилось во взгляде противника. Буравя меня уже не безразличными, а ненавидящими глазами, он медленно, не меняя боевой позы, упал лицом вниз. Даже не дернулся.
Туземцы, помолчав немного, без особой суеты забрались в грузовик и уехали.

– Там было все просто, — вернулся я из воспоминаний в реальность, — все дело в грибах.
– Каких грибах, ты о чем? — Вера не совсем поняла ход моих мыслей.
– Плесень, психотропные миазмы местных болот, которые подавляли волю обычных людей, но обеспечивали господство тех, кто хоть как-то мог противостоять этой гадости.
– Ничего не поняла. Все ведь нормально было. Никто особых девиаций не замечал?
– Так случилось, что именно руководитель колонии и был устойчив к этой дряни. А он, в силу своего воспитания, менталитета, называй как хочешь, был человеком специфическим. Самоуверенный, но боящийся любой силы. Патологически боящийся. Да еще из провинции. С апломбом и амбициями. Ему выгоднее было держать в страхе всю колонию и чувствовать себя богом, чем заняться этими каннибалами.
– Болота уничтожили после твоего отъезда?
– Да, это случилось уже без меня.

С самого утра я отправился к Ларину. В голове вертелись заранее отрепетированные фразы. Впрочем, ещё никогда такая репетиция не помогала. Все всегда происходило не по намеченному плану. Ларин встретил меня приветливо и сразу потащил в глубь своей лаборатории. Я помнил это, жутковатого вида, помещение. Управляемый доступ к порталу.
– Ты у нас давно не был! Вот смотри, у нас уже система полностью под компьютером, — взахлеб стал рассказывать Ларин. — Теперь все намного проще! Как только аналитики приходят к выводу о возможной бифуркации — вся информация сразу сбрасывается по сети на наш портал. К моменту, когда оперативник готов к заданию, портал уже начинает открывать вход на точку. Теперь ошибок нет!
– Хотя с тобой ошибок быть не могло, — задумчиво добавил Ларин.
– Это почему же? — встрепенулся я. — Я что, такой крутой??
– Ну… — вдруг смутился Ларин, — это я так. Считай образно выразился. Ты же наш ключевой агент. А ключ у нас один!!
– Ладно, не буду задавать дурацких вопросов. Вот меня только одно мучает. Я почти не знаю, чем мои акции оканчивались. Это же в итоге фактическая история. Где бы посмотреть?
– Так купи краткую историю ВКП(б)! — Сострил Ларин. — Да проще простого! Иди в свой аккаунт, там всегда есть ссылки на анализ последействия.
Что же, пороемся в собственном досье.

Унылое сопение Кондратьева в нашем общем офисе навевало какие-то смутные реминисценции о жизни Стамина. Но очень смутные. Да, ладно. Сопит, через плечо не заглядывает, и на том спасибо. Так что там с личным аккаунтом?
Да видел я этот аккаунт тысячу раз! Все те же малопонятные дефиниции задания. Время, миссия, лаконичное описание возможных бифуркаций. Какой-то идиот считает, что если использовать специальные термины и их сочетания, это будет выглядеть умно. «Девиация, с возможностью странного аттрактора в имперских влияниях с дальнейшим ослаблением связей панславянского монархизма. Верифицированная возможность лакун в литературных пандемических модификациях». Это по-нормальному — Бонапарт всем выпишет, Польша не будет под Россией и потом Пушкин не напишет «Онегина». Это я так думаю. И в таком духе. Что и как надо было делать, непонятно. Только короткая запись против графы «миссия» — «имплантация мотиваций проведена». Бред… Хотя, подождите, что там мне Кондратьев на листочке написал? Так, начнем по новой, войдем сначала по тому логину. А потом попросим опять данные на Фарбера…
Да… Как-то оно все не так выглядит… Совсем не так…
Акция — код: «Небо над головой»
Проблема: «Возможное угасание цивилизации в ситуации подавления мотиваций»
Цель: «Создание новой элиты на фоне интервенции мораидов»
Метод: «Полное погружение агента»
Исходное: 294456 werg 38466 lk dk276 729

И в таком духе…
Отличий в разных миссиях не много, в основном в графе «метод» — или полное погружение или предварительный инструктаж… Конечно, с Лариным на эту тему не побеседуешь… Кондратьева подставлять не хочется. Он же от души мне вход в систему подарил! Хотя вот ещё странное — что за графа «исходное»? Она почему-то, начиная с девятого задания, вдруг пропадает…
– Слышь, Кондратьев, — прервал я сопение коллеги, — я тут свой файл глянул, там мне непонятная графа попалась. Написано — «исходное», а потом цифры и буковки всякие. Не знаешь, что такое?
– Ты бы, Фарбер, не мелькал моим пассвордом по сети, хвост прижмут, а я все отрицать буду! — сердито проворчал тот. — Это исходные данные для открытия временного канала. Ты же у Ларина видел железо его… Там пока кучу цифр не введешь, канал не откроется. А цифры считают аналитики. Не нам чета.
– А почему у меня это «исходное» исчезает, начиная с девятого задания?
– Вот только не надо прикидываться и делать вид, что все кругом идиоты! — Кондратьева вдруг очень возмутил этот вопрос. — Иди ты Фарбер на! Проверяй кого-нибудь другого! Пусть он тебе славу поет и в ножки кланяется.
Кондратьев резко встал и, хлопнув дверью, ушел куда то. Чего это он так?..

Что такое одиночество? Это сила или слабость человека? Я был бесконечно одинок, когда был Стамином. Несмотря на друзей, работу, заботы и радости. Это одиночество было моей силой. Мне было плевать на все и в первую очередь — на себя. Как идет — так и идет. Я, Фарбер, — практически одинок здесь. Нет у меня ни друзей, ни дела. Я уже давно понял, что моя аналитическая служба — просто времяпрепровождение. Нет вечерних гостей, нет споров о вечном и ему подобном. Все это похоже на солдатскую службу — кругом толпы народа, а ты один. Но я не один. Здесь — не один. И в этом моя слабость. И сила, уже совсем другая.
С Верой мы встречались вечером у зимней оранжереи. Как всегда, у входа были свалены лыжи, санки и другие приспособления для снежных развлечений. Вера, наверное, уже побывала там. Она раскраснелась, расстегнутое пальто было покрыто мертвыми снежинками. Её вьющиеся волосы разметались по плечам и тоже блестели капельками бывшего снега.
– Ой! Там так смешно было! Мы с ребятами в снежки играли! Это из нашего отдела. Сегодня техники обильные снегопады устроили. Давай на лыжах пробежим! Я никогда не каталась на них.
Мороз, снег, раскрасневшиеся щеки превратили Веру в веселую студентку. Я, по-моему, такую её и увидел впервые много лет назад.
Как давно я её знаю.
Как мало я её знал.
Хотя, себя я знаю, наверное, ещё меньше, составляя узор из разрозненных кусков. Я — Стамин, все логично и скучно, я — Фарбер, все круто и нелогично. Да ладно…
Зимняя оранжерея. Какая игра словами. Ну, какие апельсины могут быть здесь, в царстве блестящего снега? Лыжня устремлялась прямо от порога, вглубь хвойного леса. Фонари выхватывали куски параллельных линий, проложенных неизвестно кем в этом снежном храме. Оранжерея была такая большая и так натурально выполнена, что иногда порождала ощущение, доступное только в настоящем лесу. Это ощущение неподвижности, почти искусственности окружающего тебя пространства. Реальность была настолько хороша, что напоминала декорации.
Какой я идиот! Я годами выхекивал изощренный стиль лыжного бега, я добился того, что лыжный бег однажды стал для меня — как дыхание, не требующее напряжения. Но причем тут Вера? Я не стал ждать, когда она доковыляет до меня. Вернулся назад. И правильно сделал. Вера сидела на лыжне, кощунственно ее растоптав.
– Вера, ты чего? Почему ты не попросила меня бежать не так быстро?? Извини меня, — я присел на лыжне рядом.
– Да ладно, просто упала и никак не могу подняться с этими дурацкими палками. Я такая неловкая, — Вера уже не плакала, но слезы предательски проложили дорожки по щекам.
– Вера, не обижайся, я конечно дурак, я давно на лыжах не бегал, вот дорвался. Ты извини, я вообще хотел у тебя спросить что-то важное, — сам не понимая почему, вдруг перескочил я.
– Да? — Вера смахнула слезу, еще дрожавшую на реснице.
– Почему у меня в большинстве дел отсутствуют параметры входа в темпоральный канал? — прямо в лоб ляпнул я.
– Ты можешь открывать темпоральный канал сам, — тихо и просто сказала Вера.
– В смысле?
– Смысл прост, — Вера ничуть не собиралась шутить, — ты можешь шагнуть, куда хочешь. И во времени и в пространстве. И никакие ларины тебе не нужны. Это знают все. Но тебе это знание выдирают из мозгов каждый раз… Как бы чего не вышло…
– Очень умно с твоей стороны! — обиделся я. — Так ты не могла сказать мне это в первый же момент? Неужели ты не понимаешь — я разорван на части, я не человек! Каждый кусочек моей мозаики может вернуть меня в нормального человека!
– Я просто не хотела, чтобы ты уходил, — попыталась защититься Вера.
– Меньше о себе думать надо! — я не мог остановиться, срывая нахлынувшую злобу на Вере. — Ты такая же, как все! Только попользовать и норовите! Развлечений захотелось? Приятной компании? Ну конечно, свежий человек появился, почему бы с ним не развлечься?
Я определенно не мог остановиться.
– Глупый ты, — тихо произнесла Вера и, повернувшись, зашагала по лыжне. Просто бросив лыжи.
Ну и катись!

Глава 16

Ночь в здании службы была такой же, как и любая другая ночь в любой другой конторе. Правда, без всяких охран и консьержей. От кого охранять? Разве какой клоп-молчун из темпорального туннеля проскочит? Белый свет ламп, ковровая дорожка, скрадывающая шаги. Вот и «логово» Ларина. Ну не называть же это лабораторией или там, офисом? На мою попытку нажать ручку дверь откликнулась тихим писком. Замелькал красный светодиод над прямоугольником с прорезью посередине. Интересно, если я свой бейджик с магнитной полосой протащу, сработает? Ха! Сработало. Явно тут ни у кого не было и мысли защититься, как следует. От кого?
Черное зеркало портала. Черно своей дьявольской чернотой. Не отражает, не светится. Черно, матово черно. Не вызывает тактильных ощущений. Для приведения его в действие используется сложнейшая вычислительная система, задающая немыслимую конфигурацию электромагнитных полей вокруг портального гейта. Мне никогда не было интересно это.
Не верю я в эти бредни. Ну что — я сейчас пойду и стукнусь головой об эту черноту? И что? Выскочу у динозавров на столе или где? Ну, что она мне там говорила? Подхожу и открываю темпоральный канал? Могу представить чем… Может, надо зубом поцыкать? Или пальцем ткнуть. Нет, надо ладонями надавить и улететь на Марс пить с тамошними птерогуманидами?? Или кто там у них может быть. Бубльгумы? Да тут, вообще, ладонями страшно коснуться этой тьмы. Просто ладонями… А она манит, тянет на себя, как край пропасти… Ещё один шаг, протянутая рука…

Давным — давно здесь построили ДОТ. Долговременную огневую точку. Так мы его звали в детстве. Бетонная пирамида чудовищного размера с полостью в несколько этажей внутри. На второй этаж можно было подняться с помощью свисающей веревки. Нижний был завален мусором — ветками, обломками кирпичей и тому подобным урбанистическим набором. Говорили, что если мусор разгрести, то там можно найти немецкий пулемет с полным боекомплектом. Бойницы в ДОТе закрывались стальными заслонками с нехитрым механизмом. Было там таинственно, темно и воняло дерьмом. В годы беззаботного детства этот ДОТ, стоявший недалеко от моего дома, служил местом наших игр. Вот и сейчас я стоял, выйдя из качественно наглухо заваренного входа в ДОТ, и диковато озирался вокруг. Место моих детских забав, очевидно, было памятником непонятно чему. Какие-то медные мемориальные плакетки, венки с полинявшими бумажными цветами… И вместо маленького пруда рядом — оживленная городская магистраль. Я опять в городе своего детства. В городе Сопротивления. Совсем уже чужом. Только шероховатая от досок опалубки поверхность ДОТа, знакомая до мелочей, вызывала нужные фрагменты израненной памяти. Я действительно проломил темпоральный туннель. И пришел туда, куда так бессознательно стремился.
«Уважаямые минчане и госци сталицы, мы приглашаем вас в увлекательную экскурсию по местам боевой славы Сопротивления. В течение двух часов автобусная экскурсия ознакомит вас с местами, где зародилось Сопротивление, где юноши и девушки нашего города начали славный путь борьбы землян с инопланетными захватчиками. Мы посетим мемориальный комплекс „Стеклянная школа“, а также место первой кровавой битвы землян с мораидами. Не упустите редкий шанс, всего за пять рублей вы побываете в местах, недоступных обычным посетителям. Вы сможете увидеть настоящий меч мораидов в уникальной экспозиции нашего музея». Гнусный голос, угнусненный мегафоном, несся из громадного автобуса, припаркованного возле ДОТа. Чувствовалось, что эта экскурсия пользовалась не очень большим спросом и завлечь зевак было непросто.
– Извините, я иностранец, — обратился я к тетке, сидящей внутри автобуса и уныло вещающей заученный текст. — Я ещё валюту не поменял.
– А какую валюту? — оживилась экскурсоводша.
Я порылся в кошельке и нашел там совсем малотрепанную пятидесятигривневую купюру.
– Вот, это примерно десять юаней, — просяще протянул я бумажку.
– Да? Никогда такой не видела. Ладно, если наберутся туристы — езжай. Мне не жалко.
Как ни странно, туристы набрались.

– Ровно тридцать девять лет назад, как вы все, конечно, знаете, Сопротивление начало победоносную борьбу против инопланетных захватчиков, — женщина с микрофоном монотонно завела долгий, заученный рассказ, сопровождающий экскурсию. — Вы все знаете, как вероломно, без объявления войны, мораиды захватили Землю, подавив в первые минуты вторжения все силы человечества. Но враг просчитался. Под управлением ушедших в глубокое подполье лидеров олигархо-демократической партии было создано непримиримое подполье из молодых патриотов. Сейчас, дорогие минчане и гости столицы, мы приближаемся к сердцу мемориального комплекса.
Сердце комплекса впечатляло. Громадный полусферический саркофаг, сотворенный из монолитного ситалла, накрывал памятник. Мою школу. Оплавленную огнем мораидов.
– Мы находимся у монумента героев сопротивления. Решением Земного правительства это место превращено в святыню человечества. Именно здесь были собраны лучшие из лучших юноши и девушки, готовые положить свою жизнь на алтарь процветания человечества.
…Как-то мы не думали про алтарь, валтузясь подушками по вечерам, читая книжки. Бегая на свидания… Мы жили. Жили так, как могли.
Далее экскурсия пошла пешком. Как сказала дама — согласно традиции, путь скорби героев положено пройти пешком. Да тут идти — десять минут. От моей школы до моего дома. Вот он, дом на Площади имени юбилея древних царей. Да… А тут совсем разошлись. Неведомая сила отрезала от дома все, что ещё было не разрушено. Оставила только живописные руины и приделала к ним грандиозную скульптурную композицию. Я не смог пойти вместе с толпой к этому памятнику. Задержавшись в скверике возле древнего кинотеатра, я выждал, пока они все провалят к черту со своими воспоминаниями…
Зеленый травяной ковер окружал монумент. Героическая композиция. Самое ужасное… Я не ожидал такого… Они похожи…

Очередная табличка:
«Здесь пали смертью храбрых юные борцы за свободу Человечества. Они отдали свои пламенные сердца за нашу планету. Памяти всех борцов Сопротивления посвящается этот монумент».
Потом шли имена и фамилии. Я их знал только по детским прозвищам или по именам… Круглик, Оська, Бэрик, Танька, Груша, Айгист… Я один тогда выжил. Налетевший ветер донес голос давешней экскурсоводши — они были рядом. Дама призывала посмотреть на меч мораидов.
Рядом с памятником примостилась какая-то часовенка. Там в стеклянном саркофаге и лежал меч. Вылизанный кусок полированного металла, украшенный камнями эфес. Пошлая роскошь.
– Именно этот меч и положил начало победоносному шествию Сопротивления. Зенон Мацеевич, дед нынешнего императора, единственный, кто выжил в страшной бойне между силами мораидов и горсткой юношей и девушек, бросивших вызов захватчикам, принял неравный рыцарский бой с верховным главнокомандующим мораидов. Именно на крыше этого здания приземлился гравилет врага. Желая унизить землян, пришелец вызвал на поединок Зенона. И бросил ему под ноги этот меч. Великая идея освобождения Земли дала Зенону Храброму силу. В жаркой схватке на мечах он поразил чужака и, захватив гравилет, доставил его землянам. Это был первый боевой трофей в войне. Он позволил разгадать технические возможности оккупантов, их оружие, средства связи и возможности. Под руководством Зенона Храброго Сопротивление переросло в народное движение и смело в течение года врага.
Как от пошлой комедии я убежал от этого изложения событий. Назад, туда, откуда пришел. Дверь ДОТа, как совсем недавно чернота портала, провалилась под моим прикосновением. Странно, но я опять здесь, как будто прошел сквозь зеркало. Что-то внутри не отпускало меня из этого витка истории… Те же места, только уже почти знакомые. Ещё нет автострады, город вокруг в руинах. И радостные толпы горожан. День Победы. Откуда я знаю это?? Десяток пацанов с непонятными флагами двигался мимо ДОТа в направлении ГУМа.
– Ребята, что там будет? — сыграл я простачка.
– Так сегодня же самого Зенона в императоры помазывать будут! Ты что, с Луны свалился?
Да откуда я только не сваливался.
На Центральной площади столпилось все выжившее население города. Монументальные трибуны, по иронии судьбы не тронутые войной, были украшены многоцветными полотнищами. На трибуне какой-то незнакомый мужик, сотни раз повторенный на плакатах толпы. Зенон Мацеевич. Сейчас он станет императором. И ещё один рядом. Странно, этого, радостно обнимающего Зенона, я знаю. Я его хорошо знаю. Збышек Карански. Мой шеф. Шеф Дальней разведки. Её блестящий руководитель. А кто же тогда я? Кто я был в этой бойне на площади? Кто были те, что погибли? Статисты, прокладывающие путь новым императорам и их друзьям? Как обычно… Путь обратно в ДОТ я особенно не запомнил.

Глава 17

– Вера, открой, мне очень надо поговорить — я давил звонок и на каждый шорох за дверью говорил одну и ту же банальность. Никто не открывал. Ну почему так?? Я нуждался в Вере как никогда, но её не было дома…
Темные коридоры жилых блоков выглядели как обычно. Тускло, одиноко и монотонно. Сейчас и выпить не найдешь в этой дурацкой конторе. И не заснуть… Ничего, дома будет легче, вот за тем углом моя дверь.
Вера спала, свернувшись калачиком у меня на диване. Она даже не сразу проснулась, когда я стал шуметь прямо у неё над головой.
– Я искал тебя.
– А я тоже искала. Видишь, нашла! — сладко потягиваясь, проговорила Вера.
– Вера, ответь — ради чего работает руководство нашей службы?
– А ты что — такой наивный, думаешь, что ради процветания вселенной?
– Я ничего не думаю. А ты опять за свое. Я ведь только машина в этой страшной игре.
– Ты все-таки наивный, как и много лет назад. Высокие цели — они поставлены раз и навсегда. А в реальности все уже выглядит не так красиво и не так возвышенно. А чего это ты в такие дебри ударился? Хочешь жалобу написать?
Вера тихо засмеялась.
– Я представила просто на минутку, не обижайся, кому на наше начальство можно жалобу писать… Выше вроде уже некуда.
– Да вот я и не могу спокойно сидеть, — не унимался я, — именно вседозволенность нашей конторы пугает. Я просто только что из тоннеля.
– Где ты был? — после долгой паузы, произнесла Вера.
– Там… у монумента Сопротивления, спустя годы после того, как мораидов прогнали. Ты знаешь… Там почти все правильно помнят, но не совсем. И меня не помнят. Все, что я делал, приписывается какому-то козлу. Он потом императором стал.
– А ты хотел сам стать императором? Помни, ты там работу выполнял. Ты просто был нужным человеком в нужном месте. И не твоя заслуга в этом, — Вера почему-то никак не хотела принять мою сторону.
– Но ведь это была моя боль!! Это мои друзья гибли там! Это я орал на того драного мораида. Уверенный, что через секунду меня не станет!
– Ну, тебя бы выдернули в последний момент, как было и с дирижаблем, и с Хельгой.
– Но я-то этого не знал! Не знал никогда!
– Эта твоя работа, Фарбер. И делал ты её всегда лучше всех. А то, что не всегда тебя помнят в местах заброски, так на то она и работа, а не реальная жизнь. Нельзя быть героем эпоса на протяжении четырех тысяч лет во всех племенах и народах. Это так — издержки нашей службы.
– Но ведь Карански — его, наверное, хорошо помнил Зенон-император. Вон, как они обнимались на трибунах по случаю помазания…
– А ты и там был? Неужели ты научился настолько просто перескакивать?
– Да уж был, поверь…

Вера ничего не знала о том, какие отношения были у Зенона с Карански. Это являлось частью политики высших кругов и было не доступно всем остальным. Да ладно… Все это мишура. Никогда не надо возвращаться. Это может вызывать только боль и вопросы без ответов. А главный ответ для меня уже угадывался… Мне нужна только Вера. И больше никто. Никакие разведки, никакие зеноны или ещё кто-то. Меня не интересует, кто был у Веры в прошлом, и вообще ничего не интересует… Есть только она, я и наша общая — короткая жизнь…

Утро расцвело сопящим за спиной Кондратьевым. Впрочем, как обычно. Я совсем забросил биржевые котировки и сбор данных по перетеканию финансов из госсектора в карманы магнатов. Нашел классную он-лайн игру — типа тетриса, только круче, и прекрасно проводил время. Главное, такое мое поведение вполне удовлетворяло начальство. Оно перестало задавать мне вопросы о ходе дела и явно было довольно моим неактивным существованием. А сегодня еще день рождения у Тущи — спокойного мужика из отдела анализа биопрогресса. Что такое биопрогресс, я даже не интересовался. В общем, после обеда столы в конференц-зале были расставлены и все нарезано, разложено по тарелкам, а остальное заранее припрятано в холодильники. Пьянка приближалась. Женщины из близких Туще отделов уже сварили картошку. Как всегда, непонятно в чем и как.
О картошке — отдельная история. Разведка состояла из совершенно разных в этно-историческом плане людей. Но как только нужно было устроить всенародную пьянку, читай официально — банкет, то сразу выдвигались в организаторы те, кто имел хоть какое-то отношение к просуществовавшему мгновение СССР. Всегда. Из тайных запасов и схронов доставались маринованные белые грибы (точно — в оранжерее собирали), тазиками резались салаты оливье. Откуда здесь возникали тазики? И варилась картошка. Говорят, (сам я не видел) одно время была модна докторская колбаса, жаренная в муфельной печи. Но боюсь, это фантазии. Банкеты проводились в лучших традициях. Произносились длинные тосты, народ, даже из средиземноморья, упивался водкой до изумления, женщины раздавали авансы в немыслимых объемах (или площадях?). Потом все танцевали. Под радиолу, которую приносил Джованни. И никакие трехмерные звукоформирователи — подарок тридцать шестого века — не могли заменить эту радиолу. В общем, гудели!
Вот только сегодня Туща явно перебрал. Беда с ним — впал в агрессию. Он сидел на своем главном на банкете местом и проклинал всех. Прямо новый Кондратьев. Тот, кстати, уже давно ходил по залу в поисках объекта мордобоя. И не находил никого. А Туща — был тривиален. Проклиная неизвестно кого, неизвестно по какому поводу, он лишь изредка открывал глаза и, увидев новый объект, начинал проклинать уже его. Ну, что за ерунда? Тут нарочно собирают типов, склонных к алкогольной паранойе?? Что-то многовато их набралось.
– О! И этот здесь! — Я все-таки подставился и стал очередным объектом Тущи, — наша звезда на пенсии! Что, Ларин за устрицами уже не посылает? А! Гады вы все и ты тоже! Как Ларину устрицы — все можно, а как Бланку было нужно, так его в расход? Это все из-за тебя, Фарбер. Все кругом сволочи…
Туща опять закрыл глаза и стал проклинать уже безадресно…
Ну почему каждый, алкогольно неустойчивый герой, хочет ткнуть меня побольнее? Ну зачем? Где тут Ларин? А вон! Щебечет что-то молоденькой бумаговодительнице.
– Ларин, слушай, я уже устал отбрехиваться, — решился я, наверное от водки, — почему в меня все время устрицами тыкают?
– Куда тыкают? — сделал вид, что не понял, Ларин.
– Так вот туда и тычут! Намекают, что миссия Ватерлоо была разработана тобой только из-за того, что тебе нужны были нормандские устрицы. Те, что я тебе привез в обмен на болид.
– А ты знаешь, Наполеон до сих пор — самый частый диагноз в психушках! Ты тоже туда? — Ларин блистал перед девочкой во всю…
– Ну, мы, это. Как бы… — я решил валять полного идиота. С аналогичным юмором. — Я, что слышу, то и говорю. А все-таки, что первично — яйца или куры? Наполеон или твои устрицы?
– Когда мне нужно угостить даму устрицами, — Ларин выразительно поглядел на девицу, — я могу историю обратить вспять. Зуля, может, ты хочешь выпить крови дракона? Я найду, кого метнуть за ней. Ради вас!
Это он уже девице. Пока я соображал, Ларин увел свою подругу в неизвестном направлении. А точно подмечено — in vino veritas. У нас, правда, говорили — что у трезвого на уме, то у пьяного вылетит — не поймаешь…
О! Веру опять кто-то там беспокоит. Гнать надо!

Глава 18

Пить — вредно! Особенно потому, что можешь услыхать в свой адрес много неприятного. Ну, что мне делать с тем, что наплел Ларин и Туща этот сумеречный! Сколько можно блуждать в потемках?? Я не хочу быть игрушкой! Неужели все, что я делал — это только удовлетворение чьих-то прихотей??
Войти в зал с порталом теперь уже было проще простого… И шагнуть в черное ничто — тоже не сложно…

Утренняя прохлада ещё царила над серым песком пляжа, над чуть заметно, на несколько сантиметров набегающим прибоем. Курортное место. Много столетий назад его облюбовали тогдашние монархи. С тех пор монархов не единожды свергали и убивали, бухту заселяли на лето набежавшие безродные отдыхающие, толпы мусульманских торговцев, бандиты, потом все это уносил очередной катаклизм и бухта опять, на многие годы, уходила в запустение. Теперь здесь снова соорудили замок просвещенного императора. Видно, он и в самом дела был просвещенным — не загреб себе весь этот райский уголок, а только отгородил участок. Остальное — в полной доступности правопослушных граждан.
Королевский флаер стоял на прибрежном шельфе все также красиво. Тишина висела над знакомой бухтой. Отсюда с парапета было видно, как внизу, на пляже о чем-то весело беседовали двое. Длинноволосый худой юноша и девочка в шортах. Хельга и Крис. Хельга и я, на столько лет моложе, что страшно подумать. И ещё страшнее думать о том, что произойдет следующим утром. Нельзя допустить этого.
Остаток дня я провел в праздном шатании по поселку вокруг высоких заборов королевской усадьбы. Надо только дождаться тех шести часов утра, которые мне назначила Хельга. Или не мне? Брошенный кем-то на пляже плед помог мне спокойно провести ночь в сосновой роще, укрывающей горы вокруг бухты. План был прост. Задержать немного охрану и дать уйти Хельге. А там — посмотрим. Вот здесь, возле забора в дальнем углу усадьбы стоит древняя сосна. Она и позволит мне проскочить незаметно в дворцовый сад. Дальше дело техники.
– Не делай этого! — остановил меня хорошо знакомый голос, когда я уже был готов преодолеть первое препятствие. Карански стоял у меня прямо за спиной.
– Не стоит перекраивать историю по нескольку раз. Тем более, что здесь ситуация неразрешимая. Ты не спасешь её.
– Ну, конечно, куда мне убогому, — неожиданность этого вмешательства заставила меня сразу сопротивляться. — Это только вы, великие аналитики, творцы истории, определяете, что можно, а что нельзя. Только с вашего повеления творится история. А нам, простым смертным, не дано.
– Не злись, Фарбер, — спокойно парировал Карански, — не в тебе дело. Мы все это просчитывали много раз. Если через десять минут ты сможешь отбить девочку у охраны, королевская яхта будет взорвана. Если вы не захватите яхту и сотворите что-то ещё, то Хельгу все равно убьют. Единственный вариант, при котором не будет миллиардных жертв в гражданской войне, — тот, который случился. Ты думаешь, история может быть построена только на том, как ты справишься с заданием? Нет, ты только катализатор. И вероятность того, что сработал именно ты, — крайне мала. И однажды войдя в дверь, нельзя войти вторично. Нам дается один шанс.
– И ты можешь поклясться, что этот шаг делается из высших побуждений? — я все-таки не очень ему доверял.
– Все делается так, как надо! Не тебе об этом судить! — сухо резюмировал Карански. — А теперь уходим.
Мягкий толчок выбросил меня из портала в лаборатории Ларина. Сидящие за пультами и мониторами делали вид, что ничего не произошло. Мне тоже ни до кого не было дела. Я так, наверное, никогда ничего и не пойму.

В чем глубина моего непонимания происходящего? Почему я не могу спокойно жить, как все вокруг? Тем более, что для спокойной жизни есть все основания. Вон — послужной список какой, позавидуешь. И есть, что вспомнить. Что вспомнить? Куски, изолированные разорванной памятью о моих операциях? Жизнь в слипинг-моде? Без мотиваций, в вязкой, как кисель, атмосфере тамошнего прозябания? Или это просто неуемные амбиции посредственности, натренированной на жизнь фрагментами? Да и ждали от меня естественных реакций. Такая вот собака Павлова в катастрофических экспериментах. Там хвостом повилял — полгорода смело, тут погавкал — спас мышку от кошки, там лапку задрал — смотришь, и жить стало кому-то лучше. Кому лучше? Стало ли лучше всем конкретным людям, которые меня окружали — безумному Сойферу, бедной принцессе, приходящей ко мне во снах, Акиму. Аким. «Ищи простые решения!» — учил он тупого меня. Куда уж проще — старший приказал, я сделал. Нашептал французскому монарху, вот и разыграли комедию с сельской девчушкой, поднявшей народное восстание. Такой проект, вроде ТТУ переходного периода, начхал на Бонапарта… Хотя, тут неувязочка. За устрицами я ходил, как надо было начальству. А в результате — исторический анекдот. А актрисочка эта на волнах? Просто бред. Надо будет глянуть, что там было на самом деле. И с Бланком тоже не очень понятно. А всего сколько было? А кто решил, что все эти хирургические действия с бифуркациями имели смысл? Никто же не оставил их без вмешательства. Может, дави не дави бабочку — а никакого толку не будет? Миллионы этих бабочек летало одновременно. Так же можно сказать, что комариный пук через столетия приведет к власти не Ленина, а, например, Катина, и будут в растерзанной России расстреливать не профессоров, а, например, коммунистов. Хотя их тоже настреляли достаточно. Безнадежное это дело — сослагательное историческое наклонение. А тут ещё гонки на носу… Ерунда конечно, развлекаловка, но очень хочется нырнуть в очередной раз в эту безумную свистопляску.

Вечер прошел в тихом ничегонеделании. Вера приготовила так любимую ею лазанью, и это доминировало. Уже после всего, сидя у камина и разглядывая сквозь ледяные кубики в стакане с «Маккалоем» огонь, Вера вдруг сказала:
– Ты никогда не рассказывал ничего о той своей жизни. В слипинг-моде. Как там было?
– Да так, мышиная возня. Все невнятно.
– Это ты уже говорил однажды. Неужели ничего больше не помнишь?
– Не хочется помнить. Это как долгая поздняя дождливая осень, когда выходишь из дому затемно, затемно возвращаешься. Куда ни ткнешься — какие-то клинические уроды вокруг. Каждый твой шаг вызывает или зависть, если что-то удалось, или безразличие, если попал в беду. Делать просто ничего не хочется. Потому что решение одной проблемы сразу вызывает тысячи новых. Умным командует дурак, а дураком — дурак просто ошеломительный. В общем, обычный мир.
– А может, это просто у тебя такое восприятие? Ведь ты же там не просто так сидел.
– Да, конечно, сам виноват. Только… Ведь я там совсем… Ну как бы сказать? Ничего мне там не надо было. Был, как хвост без собаки. Ненужный никому и, в первую очередь, самому себе. Мне кажется, что я ходил вокруг да около чего-то главного и не мог понять.
– А сейчас понял? — не очень серьезно спросила Вера.
– И новые знания порождают новую скорбь… Понимаю все больше, собираю себя из обломков. Только все равно не могу собрать.
– Я постараюсь тебе помочь это понять. И понять будет просто, надо только подождать.
– Кстати, Вера, раз ты заговорила о моей другой жизни. Ты совсем ничего не слыхала о Бланке? Почему он погиб? И что он делал перед этим?
– А почему тебя интересует это?
– Понимаешь, там, я встречался с ним. И главное, я выполнял какую-то работу в том моем мире и эта работа была связана с нашей конторой. Самое странное — я не нашел этой операции в своем досье.
– Ты ни в чем не мог быть задействован, находясь в своей слипинг-моде. Это один из принципов. Опасность хроноцикла. Да ты и сам знаешь это не хуже меня. А что за дело?
– Да, в самом деле какой-то бред. Надо было просто поработать кем-то вроде воспитателя с мальчиком. Он, по мнению родителей, был на грани аутизма. А на самом деле просто забалованный и затретированный родительской опекой пацан, — воспоминания нахлынули на меня. — И сестра его Сима. Прикоцаная.
– Ну, ты всегда легко находил контакт с кем угодно. Ты вполне подходишь на роль выводителя заблудших пацанов на путь истинный. А причем тут Бланк? — Вера сидела в кресле, поджав ноги и слушала меня, глядя на огонь камина.
– Вот он и устроил мне встречу с этими людьми, я и его видел там. Но это была именно акция, как всегда. С полным отключением моей памяти, подшивкой какой-то ерунды вместо неё. Я был каким-то писателем Бартези. И выдергивали меня полностью — нет паузы в слипинг-моде, все сшивается.
– И чем все это кончилось? — Вера отставила в сторону свой стакан. По-моему, она ожидала услышать что-то другое.
– Я потом стал встречать всех, с кем был связан в этой операции, в своей реальной жизни. Все это плохо кончилось, — какие-то бандиты, какие-то самодельные бизнесмены. Меня пытались убить.
– Ну, во-первых, тебя убить не очень просто, а во-вторых, мне кажется, что им это не удалось, — улыбнулась Вера. — Но все, что ты говоришь, не лезет ни в какие ворота.
– Скажи, а может человек сам организовать операцию? По всем правилам. С ментальной перестановкой, с открытием канала и тому подобным, — у меня вдруг появилось смутное подозрение.
– В принципе, может. Ментальная подстановка — это просто правильная инъекция и последующее подключение тебя к колпаку. А вот открыть портал… Тут нужна помощь кого-то из группы Ларина. Но такого никогда не было.
– Я так понимаю, что никогда и не будет, судя по тому, что Бланк исчез. Слишком явное использование служебного положения, — подозрение переросло в уверенность. Пусть и не подкрепленную объективными фактами. Но что-то мне подсказывало, что я прав. И ещё что-то подсказывало, что мне надо туда…

Глава 19

Штора утлой примерочной еще не забыла, как я входил в эту кабинку. Это было ровно одну жизнь назад. Для меня. Для нее ничего не произошло. Даже дверь в магазин, открытая вульгарной отверткой, ещё не успела захлопнуться под налетевшим ветерком. Я опять стоял перед зеркалом, в которое шагнул давным-давно Стамин. Для того, чтобы понять — кто он такой. Теперь здесь стоял я. Стамин и одновременно Фарбер. И опять я пытаюсь понять, кто я такой. Знакомая дорога от фальшивого бутика вверх по Институтской улице до моей квартиры. Там, где не погашен свет. Там, где я провел такую длинную жизнь. Покидая ее, не ведая себя, чтобы творить историю человечества. Чтобы по чьей-то прихоти вмешиваться в жизни целых стран и народов. Вершить судьбы неведомых мне людей, не понимая своей ни на йоту.
Что делает мир таким, каким мы его воспринимаем? Ведь в моем мире ничего не произошло. Так же гремят по брусчатке вверх раздолбанные маршрутки, также стоят в них пассажиры, заплатившие за то, чтобы сидеть. Так же радостно освещен купол парламентского собрания, под которым уже десятилетия рвут глотки и манишки никому не нужные лорды. Мне был безразличен этот мир, хоть я и жил, прорастая в каждую его жилку всеми своими, когда я был никто и звать меня было никак. Что изменилось? Этот падающий в пропасть мир стал вдруг мне дорог, как будто я вернулся в родной дом после долгой и неудачной эмиграции. Да, пожалуй, это наиболее точно. Конечно! Полны карманы баксами, ещё свежи в памяти глупые проблемы в чужом обществе и кажется — вот, я дома, но я теперь такой! Теперь все по-другому будет! Я сейчас пойду в банк, положу все свои деньги туда, буду пользоваться только кредиткой! Возьму в том же банке ссуду. Буду разводить раков и продавать в Париж! Я открою клуб любителей родной речи и переборю всех этих политических спекулянтов. Как здорово будет дома. Я сейчас созову всех друзей, с которыми не виделся уйму лет, мы поедем на природу жарить шашлык, купаться в реке, приставать к девкам и ловить рыбу… Как здорово дома!! Тем более, что теперь я могу так много!
И только на второй день вдруг выясняешь, что жулик-работодатель из другой страны так и не заплатил тебе деньги и все твои сбережения в далеком банке накрылись ввиду того что! Потом выясняешь, что ничего не можешь положить в местный банк, потому что там пасутся жуки с такими деньгами, которые и не снились Рокфеллеру. А потом, что раков разводить запрещено и что банки вообще не дают ссуду. Потом — из друзей остался только один, но жена не выпускает его из дому больше, чем на час. И через неделю вдруг понимаешь, что ты опять в той же заднице, из которой убежал уже давно в поисках разумной жизни. Но так и не нашел ее. И пусть ты теперь думаешь другими категориями, привык к другой пище и пьешь только виски и только вечером. Проходит мгновение — и ты такой же, как и все в этой трясине. И думаешь, как и все, и уже покупаешь водку и норовишь выпить с утра… И твои знания и умения никому не нужны. Хотя, попробуй я хоть кому-нибудь рассказать о своей, Фарбера, работе… Упекли бы в психушку и искал бы я там темпоральные тоннели до конца дней. Своих. Что-то на меня странные мысли налезли по пути домой. Удивительно, я назвал это домом. Дом, где нет Веры? Это нонсенс. Ладно… А какого я вообще сюда приперся?? Что я хочу здесь найти? Бланка? Так его давно нету нигде. Понять, куда и за кем я гонялся? Так и так все ясно. Что меня сюда понесло??
Я слишком задумался. Так, что остановился на распутье. Вернее на тротуаре, не совсем понимая, куда мне идти. И место выбрал такое неудачное. Как раз напротив входа, или даже скорее въезда в Дом правительства. Чем вызвал искреннее недоумение помноженное на служебное рвение у охраны. Мелкого роста усатый милиционер, даже не интересуясь, смотрю ли я на него, поманил меня пальцем. Как-то пренебрежительно. А у меня сработал низменный рефлекс.
– Вы меня? — энергично хлопоча лицом и тыча в грудь пальцем, спросил я.
– Сюда иди. Когда приказывают, — пробурчал мент.
Ну почему здесь, в этом мире я вообще не могу сопротивляться? Я, Фарбер!! Я побрел, как козел на заклание, к этому стражу правопорядка. В его понимании.
– Шо, в гостях был? — не глядя на меня, задал вопрос страж.
– Ну, не совсем в гостях, но, — начал было я.
– Ясно. Документы.
– Что документы? — я сделал вид, что не понял.
– Шо, юморист? Шутки любишь? — мент, по-моему, обиделся. — Сейчас пошутишь у меня.
И нажав кнопку на рации, притороченной к солидно выступающему животу, произнес:
– Седьмой? Га? Мыкола, тут шутник у меня. Ага!
– Да есть у меня документы, есть, — я стал судорожно рыться и выискал в итоге какой-то аусвайс в кармане.
– Ага, проверим щас, — мент опять нажал кнопку на рации и просипел: — Ало! Яна, пробей у себя там — Стамин, шо за птыця?
Рация прошипела и выдала какой-то непонятный грюк. Но мент, прижимавший её к уху, понял больше меня. Он огляделся и, увидев подкатывающий воронок, сказал:
– Ну шо, гражданин Стамин, довыё…? Шож вы, пьяный ходите, а ещё родину не любите? — милиционер прямо сиял.
– Я не пьяный! — уже совсем теряя терпение, прорычал я.
– Ага! Ещё и оскорбление при исполнении. Обвинили в брехне, — мент сиял. — Ну шо, добро пожаловать домой! Теперь твой дом на нарах, умник!
Набежавшая из воронка братия скрутила меня в момент. Впрочем, мне и самому стало интересно, что же происходит. И я поплыл по волнам.
Дорога на узеньком поперечном сидении в курятнике воронка прошла на удивление безвредно и уже через пятнадцать минут меня выволокли для дальнейшего действа. Я находился во дворе какого-то пенитенциарного заведения. Судя по зарешеченным окнам до самого пятого этажа и общей бодрой обстановке. Меня моментально препроводили в очень скромный кабинетик и усадили на плотно принайтованную к полу табуретку. Через мгновение в кабинет вошел старый знакомый — бледноглазый функционер из Министерства.
– Я и не сомневался, Стамин, что мы с вами скоро встретимся в совсем других условиях. Ох, предупреждал я вас. Вот видите. Сначала вы в своей работе интересы родины не блюдете, потом пьяный у режимного объекта шляетесь, — без всяких вступлений начал он.
– Во-первых, я не пьяный, а во-вто… — начал оправдываться я.
– Нам лучше знать, пьяный вы или нет, а что во-вторых? — перебил меня чиновник.
– А во-вторых, я просто домой шел.
– У предателей нет дома в нашей стране, — сказал белоглазый и даже раздулся, гордясь своей патетикой.
– Вы можете предъявить мне какие-нибудь обвинения или объяснить причину моего задержания?
– Тридцать шесть часов до выяснения мы вас подержим. А выясним, сообщим. Пока обвинения — попытка проникновения на режимный объект с целью похищения секретов страны, оскорбление при исполнении и общая невосторженность мышления. Идите, вас проводят в камеру.
– В какую камеру? — не понял я. Вернее, не захотел понять.
– Камеру предварительной санации национального самосознания! — заключил собеседник и покинул кабинет.
Ему на смену пришел прапорщик внутренних войск и скомандовал на выход. Сразу сработал давний жизненный опыт. Ещё с армии. У прапорщика галстук всегда засален на узле. Весь зеленый, а на узле почти черный от шейного жира. У младших офицеров галстук засален меньше, но жирные пятна на штанах. И так далее. Эти реминисценции сопровождали меня вплоть до той самой камеры. Но войти в неё не привелось. Прапорщика остановил какой-то капитан. В штанах. Оказалось, есть еще один человек, желающий допросить меня.

Глава 20

Ждал меня, как оказалось, Дуганов. Мне почему-то сразу полегчало от того, что я встретил этого человека, пока ещё не зная, почему.
– Ну что же вы, Стамин, я же предупреждал вас, не рискуйте. Эти деятели из Министерства, ой, какие шустрые. Жаль видеть вас здесь, — Дуганов жестом пригласил меня сесть на стул. Не привинченный, хоть кабинет и напоминал мне предыдущий.
– Я думаю, вы не должны сильно беспокоиться. Они подержат вас и отпустят. Это вроде промывки мозгов. А вы что, так сильно своими работами дорожите, что они на вас взъелись? — Дуганов старался поддержать меня.
– Да мне сейчас на них глубоко плевать. На мои жалкие достижения в этой работе.
– Ну, конечно, в жизни человека иногда наступает момент, когда он понимает, что его предназначение в этом мире другое. У вас тоже так? Переоценка ценностей? — Дуганов что-то черкал в блокноте, задавая свои колющие вопросы. — А не жалко от своего отказываться? Наши идеи — наши дети.
– Да, моменты наступают, — брякнул я глупость. — Но могу признаться, что в этом мире я ничего не переоценил.
– Да? — удивился Дуганов. — Странно вы изъясняетесь. Как будто вам неважна ваша жизнь. Как будто миров хватит на каждого. Мы все в одном живем!
– Ну… да, конечно — каждый в своем, — я понимал, насколько странна эта дискуссия в тюрьме.
– Ну, конечно-конечно, каждый живет в своем внутреннем мире, и он недоступен другим. Это не совсем правильный путь, как мне кажется, — Дуганов почему-то не хотел покидать этот странный, схоластический спор. — А потом в один момент ты понимаешь, что жизнь внутри своего мира — бред. Что жизнь и имеет смысл, когда мир один не только для тебя, но и для тех, кто тебе дорог. Когда понимаешь себя, не как субъект собственных исканий, а себя — как открытую систему. Нужного кому-то, делающего что-то важное для многих.
– Неужели простого следака из уголовки мучают такие мысли? — удивился я.
– Ну что ты поделаешь! — засмеялся Дуганов. — Любой, просидевший в кутузке более одной минуты, начинает ботать по фене. Зачем такие примитивные штампы? Считайте, я просто пришел вас проведать. Тем более, что с этой конторой я не пересекаюсь. У каждого свое поле для игры. Мое — выше.
– Куда уж выше? — сыронизировал я.
– Ну, кто знает до конца, за кого он играет? — Дуганов тихо улыбнулся. — Сегодня мы спорим в кутузке, а завтра будем мир изменять. Думая, что к лучшему. Каждый на своем поле.
Помолчав секунду, он продолжил:
– Я собственно вот почему, Бланк погиб этой ночью.
– Как этой ночью? — я все ещё жил линейным временем.
– Автокатастрофа. Выскочил в темноте на трассу, а там трак. Ну, в общем… Он, наверное, даже не успел понять. Так мы с вами ничего узнать и не смогли. Да и не надо. Дело какое-то нудное и неприятное. А вам — скорейшего возвращения!
– Куда возвращения? — не понял я.
– Ну как куда? Туда, откуда вы пришли! — Дуганов недоуменно посмотрел на меня.
– Вы о чем? — я не отставал. — Куда я должен возвратиться?
– По-моему, на вас сильно подействовало задержание, — засмеялся Дуганов, — конечно на свободу! Вы представить не можете, как вам полегчает, когда вы действительно попадете на свободу!
– А что там, на свободе?
– Вас ждут на свободе, — Дуганов быстро вышел из кабинета.
Да кто там меня ждет? На ЭТОЙ свободе. Или о чем он?

На этот раз процедура препровождения в камеру прапорщику удалась. Из распахнутой, безнадежного вида зеленой двери пахнУло. Это был запах немытых человеческих тел, тайно выкуренной махорки, плохого сварения желудка, страха и злобы. Камера.
– О, пополнение, — прогудело из темноты.
Камера была тесна, но несмотря на это, на установленных в три яруса железных кроватях умещалось не менее двадцати человек. Посреди стоял облупленный стол. Боком к столу — худощавый человек в спортивном костюме. Он сидел, откинув голову назад, закрыв глаза и слушал внимательно, как другой, сидящий рядом на койке, читал ему газету.
– Здравствуйте, — безадресно произнес я.
На мое приветствие отозвался только один слабый голос из темноты коечных джунглей.
– Здоров, земеля, — потом совсем тихо, — ты Сапе представься…
– Кому Сапа, а кому и Станислав Иванович! — рявкнул тот, за столом. — Это вам, уркам, погоняло привычно, а тут человек интеллигентный пришел! Ученый, пала! А они не вам чета.
– Очень приятно, Станислав Иванович, меня зовут Стамин, я тут не надолго. Не побеспокою.
Вся камера ржала минут пятнадцать. Утерев слезы, Сапа объяснил:
– Тут все навечно! Вход рупь, выход сто! Так что не смеши пацанов. И не парь, что не виноват! Мне про тебя все известно. Страну обокрал? Все вы, интеллигенты вонючие, одно и то же норовите. Народу жить не даете.
Я не стал вдаваться в сложные аллюзии пахана, а попытался перевести разговор в другое русло.
– Где есть место свободное? — обращаясь в пространство, спросил я.
– Книжек мало читал, Стиляга? — промычал Сапа, — Стиляга теперь тебя зовут. Так вот. В книжках про таких, как ты, написано — «твое место у параши!». Там и ищи.
– Но я вижу, что вот тут в центре, койка не занята, — я не сдавался.
– А ты попробуй, займи! — вдруг включился в разговор тот, который читал газету Сапе.
Не посчитав нужным обратить внимания на слова, я подошел к свободной койке, бросил на нее выданный прапором нехитрый скарб и, нарочито повернувшись спиной к импровизированному начальству, стал устраивать ночлег.
Брошенную в меня железную монету, тяжелую, с заточенными до остроты бритвы краями, я даже и не увидел. Просто сработал инстинкт. Только чуть отклонил голову. Этого было достаточно, чтобы меткий бросок увенчался ничем.
Успел разобрать свою постель как раз к тому моменту, когда дверь камеры, загремев откинутым окошком, сообщила:
– Завтрак!
Процедура раздачи мятых алюминиевых мисок проходила согласно принятому здесь ритуалу. Из рук в руки. Моя миска тоже прошла почти через все руки в камере. Каждый из присутствующих сдобрил мою пайку смачным плевком. Впрочем, я уже реагировал на это спокойно. Учащенное сердцебиение и ожидание конфликта ушли куда-то далеко. Опять все вокруг застыло.
«Что я делаю в этом искаженном мире? Почему я не ушел сразу? Захотелось острых ощущений? Героем пройтись по местам, где был никем? Вернуться за школьную парту с университетским образованием? Над урками поиздеваться? Гордыня немереная! Бегом отсюда!»
Никто так ничего и не понял. Когда на стук прибежали охранники с автоматами и открыли дверь, им предстала странная картина. Недоумевающие сокамерники смотрели на пахана с тарелкой баланды на голове. Я сидел на своей койке и затем спокойно, в своем ощущении времени, вышел из оттуда. Чтобы навсегда покинуть этот мир. Грызите себе глотки сами. Я не тот герой, чтобы бороться за ваши души.

Глава 21

Утром ноги меня сами понесли к Ларину. Ночной поход в мой старый дом дал мне силы на непростой, как мне казалось, разговор.
– А, зачастил ты сюда, зачастил, — встретил меня улыбкой Ларин.
– Ну, как зачастил? Я раз к тебе только заходил, — возразил я, чувствуя игру Ларина.
– Ну, рассказывай. Можно подумать, что я не знаю, что ты каждую ночь шныряешь через портал. Куда, интересно? Небось, подружку в Юре завел? Толстую, добрую игуанодоншу… — Ларин был в веселом настроении.
– Да нет, я все пытаюсь разобраться, что же я такого в своей жизни натворил. Как мир поменял или от чего спас.
– А нечего ковырять! Ты работал. А что и как — не твоего ума дела! Тебя посылают, ты выполняй. И получай свою спокойную жизнь в слипинг-моде. Считай себя солдатом истории. Дослужишься до полковника — сам будешь определять кого и куда посылать. — Ларин никак не ожидал такого поворота, хотя казалось, что на подобные вопросы он уже отвечал.
– Ну во-первых, в своей слипинг-моде я радости не видел, а во-вторых, ты же знаешь, что я сам могу пойти куда хочу и посылать не надо.
– Ты помнишь слипинг-моду? — у Ларина на лице отразилось легкое удивление. Помолчав, он продолжил: — Ну а то, что ты сам темпоральный коридор открыть можешь, только пожелай… Ну, считай, что ты до генерала дослужился. Можешь спокойно встречать старость.
– Да не спешу я в старость. Не дряхл ещё. Только понять никак не могу, что я делал всю свою жизнь, зачем туда-сюда скакал, ради чего моя память и моя жизнь как рваная газета — слова есть, а смысла не видно. Что я — всю жизнь устрицы носил с твоей подачи?
– Ну, дались тебе эти устрицы! У каждого в жизни приколы бывают! Зато вон, какой анекдот в истории ходит. Ну извини, если обидел тебя чем. А ты их и не даром вообще-то притащил! Кстати — гонки на носу, ты как, покатишь? — Ларин, по-моему, попытался сменить тему.
– Покатить-то покачу, но не о том речь. А остальные мои миссии? Все как одна — доставка всеобщего процветания прямо на дом? На манер пиццы. Скажи мне — бланковской родне, или кто там они, я тоже помогал ради прогресса или чего? — Я никак не хотел уходить от этого разговора.
– Бланк придурок и наглец! Мы все были возмущены. Он думал, ему все сойдет с рук. — Ларин изобразил праведный гнев, — хоть о мертвом так не стоит говорить.
– Поэтому его прихлопнули? Не слишком ли жестоко?
– Я ничего не знаю. Он просто пропал на очередном задании.
– А где?
– Извини, это закрытая информация, — Ларин уже не улыбался из вежливости.
– А ты не боишься, что я сейчас просто шагну в портал и узнаю, где и какая это была миссия, — меня уже определенно заносило в недозволенные области спора.
– Никуда ты не шагнешь, ты не знаешь куда, — эта фраза Ларина уже напоминала спор детей.
– Мне уже шагать не надо. Я и так знаю, что там. Ладно, забудем Бланка, ну а, например, эти идиоты артисты, которых я из воды вытаскивал? Это тоже — историческая бифуркация? Спас миллионы зрителей от недопросмотра очередной мыльной оперы? — я ляпнул первое, что всплыло в памяти. — И ещё, Ларин, скажи, всю ли память вы мне восстанавливали каждый раз, нет ли у меня ещё каких-то дырок в мозгах? Что-нибудь такое, что позволяет нести разумное и вечное с большей лёгкостью?
– Ничего я не знаю про киношников, эта акция была полностью под Карански. А мозги твои в порядке. Все на месте, как мне кажется. Все важное, по крайней мере.
– Да кто может сказать, что мне важно, а что нет!? — я уже был на взводе. — Может, запах фиалки в моем детстве мне важней, чем вся ваша драная разведка! Умники.
– Успокойся, Фарбер. Задаешь и себе и нам сложные и опасные вопросы. Ты всегда был нашим лучшим солдатом. Без страха и упрека. Извини за патетику. Ну, случалась иногда ерунда, сам понимаешь, каждый человек не без слабостей. Но не по злобе ведь, так, из мелкой корысти. Стой, ты куда?? Не подходи к порталу…
Я не слушал его, шагнув в черноту времени.

Кинофабрика, как всегда, жила стохастической жизнью. В эти дни беспорядочность была дополнена грандиозной всенародной пьянкой. Ещё бы! Впервые ОСКАР за лучшую женскую роль получали! Это вам не баран хихикнул. Может, именно из-за той сумятицы, может, по каким другим причинам, но пройти в здание фабрики оказалось проще простого.
– Простите, а где Гришу Минаретова найти? — спросил я первого попавшегося на моем пути киношника.
– Да в двести четырнадцатой он! Наливает! — не останавливаясь, произнес бегущий по коридорам человек.
О! Только сейчас дошло, что этот низкорослый уродец — всенародно любимый Монте-Кристо! Воистину, фабрика грез работает на отбросах других производств! Ну что, зато экологически чистый продукт и природу сохраняет от мусора… Что-то меня на философию потянуло? Наверное, от близости к вечному.
В двести четырнадцатой гудели. Сама дверь, плотно закрытая, источала ауру безудержного веселья. Да и можно понять всю эту братию. Такие призы не часто достаются. Ткнув дверь ладонью, я очутился в плотно накуренной и забитой народом комнате. Где и кто — было совершенно непонятно.
– Во, елы-палы!!! Смотри, кто пришел!! Нет, люди, посмотрите, кто пришел! — ко мне навстречу выскочил Гриша Минаретов, тот самый мой знакомый. Режиссер с побережья. Он, кажется, совсем не изменился с тех пор, только больше следов от пьянства на лице.
– Вот, смотрите! Это тот человек, которому я обязан своим успехом! — заплетающимся языком пропел Гриша.
– Ты же говорил, что обязан успехом мне, — прогудело из табачного дыма.
– Тебе, Никитич, я обязан творческим успехом, а этот человек спас дело всей моей жизни! Слушай, а ты как-то изменился, — это Гриша уже мне.
Да как тут не измениться. Это у Гриши год прошел… А у меня двенадцать. Хотя надо точно проверить.
– Ну, чего ты разошелся, Гриша, ведь не тебе же лично «Оскара» дали, — я решил осадить неуемные эмоции режиссера, — ты бы с героиней познакомил.
– Ага, не мне! Я из этого тупого бревна звезду сделал, и все это знают! И теперь для всех я, Григорий Минаретов, человек, творящий звезд! Да меня, чтобы я эту Стасю на главную роль взял, так руки выкручивали, понимали, что это будет фильм — событие! Мне уже знаешь, сколько жирных папиков позвонило, чтобы их чад пристроил? А теперь, пардон, я выбирать буду!
– Да утихни, Гриша, — это уже какая-то полная дама начала увещевать героя. — Стася хорошая девочка, вон, к президенту на прием поехала. Не жрет водку ведрами, как ты.
А дальше, потеряв ко мне уже всякий интерес, Гриша пошел обниматься с каким-то вновь вошедшим представителем мира кино.
– Вы знаете, — потащила вдруг меня в сторону совершенно незнакомая дама в свитере, — мне Гриша рассказывал о вас. Этот случай на море, вы действительно спасли его. Он должен был во что бы то ни стало закончить тот дурацкий сериал. Там деньги были, ну, вы понимаете, на отмывку. Он после этого смог уже взяться за то, что хотел.
Меня тащили все дальше и дальше, в какую-то курилку, где знакомили с каким-то людом, слегка знакомым по телеэкранам, потом опять наливали плохой коньяк в давешней комнате, где все уже мало походило на праздник. Скорее, на утро после праздника.
– А потом Стасю ему стали тыкать. Вы не представляете, пацанка совсем, не фактурная, ходить-говорить не умеет, попа не очень, но вот смотри — Гриша что из нее сделал. А она еще, дура, замуж вышла во время съемок. Это при живом-то режиссере. Я на месте Гриши обиделась бы. А он ничего. Только в титрах фамилию поменяли и все. Станислава Сакрамовия. Звучно. Но Гришу жалко. А вы куда вечером? Не будем же сидеть тут? Поехали ко мне!
Киношница говорила не переставая, рассказывала о своей работе, о том, как на съемках они все сдружились, и как Гриша смог сплотить коллектив, и как было здорово.
– Слушай, — перебил я, — а какая фамилия была у Станиславы до того?
– До того? Ты прямо Карцев и Ильченко, слушай, поехали ко мне, у меня с гонорара от фильма джакузи поставили, обссасса можно, как кайфово! — подругу уже несло.
– Да, конечно, поехали, — благоразумно согласился я, — так какая у нее фамилия была? — выдавливал я по капле то, что мне вдруг срочно понадобилось.
– Ну ты и мертвого уговоришь, поехали! Такси!! — почему-то находясь ещё внутри помещения, заорала дамочка.
Как ни странно, такси поджидало нас у выхода. Хотя, может и не нас, но за показанную купюру повезло куда надо.
– И что тебе далась та дура малолетняя? — Вдруг вспомнила моя собеседница. — Конечно, оскароносица, сука она. Дура бездарная. Карански её фамилия. Во, вспомнила наконец!
– Карански? А отец у нее кто, не знаешь?
– Никто не знает. Она сама не знает! Бастарды кругом пробиваются!
Моя попутчица так ничего и не поняла, когда на полном ходу я просто исчез из салона автомобиля. Как все пошло и однообразно. Я в очередной раз оказался болванчиком в руках кукловода.

Глава 22

Жизнь в Службе дальней разведки достаточно скучна для рядовых сотрудников. Обычная аналитика, рутинные программерские переборы кодов и тому подобное. Но есть одно, что заставляет биться все сердца. Гонки во вневременном тоннеле. Да я уже рассказывал. В общем — завтра гонки.
Джованни сидел в глубине своего гаража и красил аэрографом дверцу желтого «Фиата». Где он их берет? После традиционных объятий, ничуть не преувеличенных, после угощения невесть откуда взявшейся граппой, после всего того, без чего ритуал встречи с радушным Джованни невозможен, разговор постепенно перетек в спокойное русло. Джованни чинил «Фиат» какой-то донны. Причем оказалось, что донна не имеет никакого отношения к нашей конторе, но выяснить ничего доподлинно не удалось. Джованни сыпал именами знакомых, моделями машин, сортами краски и грунтовки с такой скоростью, что понять всю взаимозависимость разрозненных элементов этого спича было невозможно. Но я особенно и не стремился. Что плохого в том, что Джованни делает свою работу спокойно и изящно?
– Слушай, Фарбер! А что у меня есть! — Джованни вдруг сам сменил тему разговора. — Мне подарили диски для «Порша»!
Он метнулся к дощатому сарайчику, пристроенному рядом с гаражом для воздушного насоса, и, погремев скопившимся там автобарахлом, извлек один за другим шедевры металлургии — широченные литые диски с сакральной эмблемой на оси. Полированный титан смотрелся на манер старого золота. Диски были и на самом деле прекрасны.
– Джованни, ты никак «Порша» завести себе захотел! Он ведь не копеечная машина, это подороже «Дуэ кавалли» будет, — подтрунил я.
– У меня есть очень хорошее предложение! Мне предлагают совсем неплохую «Таргу». Там совсем немного работы, так царапины, хозяин прогорел на своем ресторане и ему срочно надо деньги добыть. Так вот, за эту «Таргу» уже после покраски я могу выменять «Боксер» пятьдесят шестого года в идеальном состоянии! Ты не представляешь, что это за поршина!!
Джованни был непревзойден. Откуда, кто и как ему мог предлагать эти машины? Какие неведомые силы руководили этим странным делом? Надо ли об этом думать? Наверное, не надо…
– Нет, ты посмотри, я совсем забыл!! У меня есть противоугонная система от Порша! Я собственно ради этого и хотел тебя видеть! — вдруг вспомнил Джованни. Хотя я и сам к нему пришел, без всякого приглашения. — Вот смотри!
Джованни долго рылся в глубинах своего немыслимого гаража, наконец вынес картонную коробку. Самое интересное! При том, что весь гараж был неописуемого производственного вида, заляпанный краской, гидромаслом, какими-то невозможными органическими смесями, все, что Джованни выносил из гаража, было идеально чистым. Как и эта коробка.
– Вот смотри, мне это знакомый подарил. Тут прекрасная противоугонная система, но она немножко не работает.
То, что она не работает, можно было понять по обуглившейся плате и взорвавшейся микросхеме.
– Ты не мог бы починить? Я знаю адрес производителя, ты там можешь схемы узнать, тебе же раз плюнуть. Ведь не сложно, да?
Для Джованни мне все было не сложно.
– Да конечно! Какие вопросы, — я тщательно переписал номер модели, вытравленный на печатной плате.
– А вот смотри, какая штучка! — Джованни стал мне демонстрировать брелок радиоуправления всей этой байды. — Посмотри, какой красивый!
Брелок был, ну, если не красивый, то по крайне мере, изящный и приятно ложился в руку. Из тех вещей, прикосновение которых к пальцам запоминаешь навсегда.
– Джованни, как моя тарантайка, как всегда идеально? — спросил я его о главном, ради чего собственно и пришел.
– Да не беспокойся! Её уже перегнали к старту гонок! Она божественна!! Ты победишь, как всегда? Фарбер, сынок, победи, а? Победи их! Вера будет тобой очень гордиться! — и откуда он знал, что будет делать Вера, если я выиграю гонки? Впрочем, Джованни все знал.
Потом мы долго говорили о всяких разностях, Джованни хвастался новым сварочным полуавтоматом. Он не успокоился до тех пор, пока у меня не стали получаться очень аккуратные швы. Потом я варил ему этим прибором какое-то крыло, потом, когда все было выпито и кончилось все вкусное, что дала на работу Джованни его жена, я откланялся и на прощание мы опять обнялись. Джованни почему-то опять просил меня победить всех, показать этим и не бояться тех. Что-то он очень расчувствовался…

Гонки! Это не только быстрое передвижение по указанному маршруту, это ещё и все остальное, к нему прилагаемое, составляющее девяносто процентов всего действа.
По традиции на гонки собираются все. По той же традиции все мужчины, не пилотирующие болиды и не являющиеся секундантами и техниками, должны быть одеты во фраки и цилиндры. Дамы, естественно все, должны быть одеты — ах как! Хотя, в отличие от британских ипподромных традиций, могли обходиться без безумных шляпок. Ну, так сложилось…
Худощавый Карански был заметен в толпе издалека, благодаря светло-серому фраку и шелковому цилиндру таких же тонов. Босс выделялся не только изысканностью одежды, но и неуловимым умением носить ее, что дается не всем. Карански обходил строй в пятнадцать болидов. Впрочем, их число не менялось из года в год. У моего он остановился дольше обычного.
– Ну что, Фарбер, как всегда первый будешь? — пожимая ритуально мне руку, спросил Карански.
– Да, сложно сказать… Столько молодежи, через нее не пробиться, — поскромничал я.
– Ну-ну, не надо прибедняться. Куда им до тебя? Всякий успех достигается годами практики, тренировок и самоотверженного труда! Ты сам это знаешь! Я верю в тебя! — Чего это Карански понесло на плакатную лексику?
– Ну, не всегда так. Можно и Оскара получить на первой роли в кино, — зря я это ляпнул. Ну, кто меня тянул за язык?
Карански как будто стукнуло током.
– Я говорил тебе, Фарбер, не лезь не в свое. Зря ты копал. Ой, зря. Мне искренне жаль, — дальше обходить строй болидов он не стал.
Через мгновение в наушниках шлема опять зазвучал его голос:
– Фарбер, я открою тебе один секрет. Женщины, если они работают в Службе постоянно, в случае беременности высылаются в слип-моду. Навсегда.
Сука.

Несмотря на торжество, греющее меня изнутри, было противно.

– Фарбер! Я здесь! — Услыхал я наконец голос, который для меня был важнее всех побед во всех гонках.
Ух ты!! Вера выглядела потрясающе! Невероятной ткани платье спадало тяжелыми складками с плеч. Казалось, что это просто поток расплавленного серебра струился от её огненных волос. Впервые она воспользовалась косметикой. Странно. Я знаю её столько лет, а вот на тебе, только сейчас понимаю, что люблю самую прекрасную женщину в мире. Что мне мешало раньше? Где оно, мое раньше? Неужели я был так глуп все эти годы? Вера продиралась ко мне сквозь небольшую толпу, образовавшуюся, как обычно, вокруг болидов. В какой-то момент, я видел это, ее остановил Карански. Они перебросились парой слов, и на Веру почему-то это произвело сильное впечатление. Она что-то очень резко ответила Карански и, не оглядываясь, продолжила свое движение ко мне.
– Он что, тебе гадости говорил?
– Ну его, скотина он, — Вера была очень расстроена и возбуждена. — На фиг! Тоже мне, наместник неизвестно кого неизвестно где. Все! После гонки мы с ним вместе поговорим! Ты как? Готов?
– Как Гагарин и Титов! — забывая все, отрапортовал я. — Ты будешь болеть за меня?
– Ещё чего не хватало! — засмеялась Вера. — Ты и так их всех! Кто они, а кто ты?
– А кто я? — я включился в шутливый разговор.
– Ты — мой Фарбер. Ты лучше всех! Будь осторожен, — улыбнулась Вера под звон колокола, оповещающего минутную готовность, — и борись за свою победу. Борись за нас!
Я видел, как мой секундант, назначаемый жеребьевкой, ковыряется возле электрических разъемов стартера. Сквозь многослойную оболочку шлема я услыхал сокрушительный рев турбины. В зеркало заднего обзора было хорошо видно стратифицированный хвост раскаленных газов, вылетающих из чрева двигателя. В то же зеркало я успел разглядеть Веру. Она стояла рядом с Джованни и в ужасе прижимала ладони к щекам. Джованни что-то говорил Вере, подкрепляя слова отточенной жестикуляцией. Потом он взял ладонь Веры в свои руки и что-то вложил в неё. Но я уже заметил это краем глаза. Пронзительный зуммер в наушниках шлема дал старт гонке.

Глава 23

Кто хоть раз в жизни осмысленно участвовал в соревнованиях, знает это чувство. Задолго, порою очень задолго, предвкушение борьбы не дает спать ночью, заставляя ворочаться и усмирять сердцебиение. Любое прикосновение к тому, что имеет отношение к гонкам, также будоражит кровь. Ты в голове прокручиваешь каждый свой шаг в скором состязании, просчитываешь все опасности и опять волнуешься. Потом наступает этот день. И тут происходит что-то странное. Нет ни волнения, ни страха или неуверенности. Есть безразличие. Тогда проиграешь точно. Но иногда, как дар с небес, приходит кураж. Вот тогда нет для тебя ничего невозможного. А поймать кураж… Ну, в общем, профессионалы его ловят каждый по-своему, ну, а тот, кто так, попрыгать пришел — как повезет.
Сегодня с утра у меня было то самое безразличие. Но после разговора с Карански пришло оно — чувство победы. Скорой и неотвратимой. Я знал, мне равных сегодня не будет. А если будет — пусть попробуют.

Первый толчок в спину еще вне темпорального тоннеля приводит к тому, что от перегрузок темнеет в глазах. Но, если приготовился заранее, быстро возвращаешься на этот свет. Нет времени разбираться, кто впереди, кто сзади, потом расскажут. Представляю, что сейчас творится среди зрителей. Ради повышения азарта разрешено делать ставки вплоть до окончания первого круга. Естественно, болельщики гонку видеть не могут, но на гигантские мониторы, установленные по этому случаю, выводят изображение с камер, размещенных на каждом болиде. И общую расстановку на трассе.
Конечно, никто из пилотов не знает, что делают зрители. И вообще, ничего не знает, не соображает и не хочет. Только одно — вперед.
Впереди меня маячит чей-то фиолетовый хвост. Судя по тому, как он просто набирает скорость, он впервые в гонке. Стоит мне разогнаться также, поравняться с ним с большим ускорением — и темпоральный разрыв выбросит меня вперед, к следующему лидеру. Такие тут законы не ньютоновской механики и неландавшевцевой электродинамики. Эйнштейн тут, вообще, рядом не валялся. Просто, очень просто прохожу впереди несущегося. Только на минутку поменялся цвет вокруг. Вместо привычной гаммы — что-то иррациональное. Сам переход похож на давнюю метаморфозу из детского сна. Нечто белое, с мягкими обводами шляпки шампиньона, вдруг начинает подергиваться сеткой коричневых узоров, скукоживается и, разорвав видение, выносит в реальный мир.
Вот он, следующий. Уже, видать, не пацан! Ишь, увидел меня в зеркало и заелозил. Тоннель по своей природе не имеет четких очертаний, а тем более прямоугольных стен. Так — прямая кишка вселенной. Вот и начал метаться по этой кишке впередилетящий. Нервно, закрывая мне проход и не давая ускориться хоть на толику. Ну, таких ездоков мы видели. Вообще, вопрос распределения болидов после старта — вещь вполне детерминированная: у кого мощи в турбине больше, тот и вылетает первый. Главное, на газ пнуть из всей дури. Все остальное — дело совести каждого. Вернее, не совести, чего-то другого… Ну, покачайся слева справа, ну.! Сам виноват, ты влево, я вправо! Прощай!!! Опять белизна, сменяющаяся распадающейся коричневой сеткой… готов!
Я представляю, как, сжав кулаки, Вера следит за монитором. Как подпрыгивает от радости Джованни. Я продвигаюсь вперед, туда, где мне уже ничто не помешает. Следующего я прошел совсем элементарно, а вот теперь вижу полосатое антикрыло.
Так просто не справишься… Вон как. Уже не елозит туда-сюда. Он прилип к моему носу и угадывает мои попытки обойти его. Тертый калач. Влево — вправо — влево. Напоминает спарринг в карате. Когда кошачьими движениями повторяешь движения партнера. Вначале, по неопытности, все сталкиваешься, но постепенно движения начинают становиться синхронными и в итоге получается красивый танец. А вот сейчас — танец с не одной тысячей лошадей под задницей. Но не менее изящный от этого. Вот опять он угадал мою амплитуду и точно, как приклеенный, повторил маневр — с правой границы трассы на левую. Но я не остановил этого легкого перемещения. Левее и левее, овальный стык горизонтальной части тоннеля и вертикальной позволяет мне сделать маневр, доступный только моему болиду — бочку и, пролетев по вертикальной стене, взревев полным форсажем, уйти в очередной обгон.
Я не считал круги, я вообще перестал воспринимать внешний мир. Я был впереди. Судя по всему, следующий болид уже отставал на круг. Сейчас, он согласно правилам, уйдет в сторону и пропустит меня. Он, наверное, правил не читал. Типа, новенький. Ну, что ты ерзаешь? Ничего не выйдет! Но тут произошло нечто непредвиденное. Если тот, кто несется впереди, тормознет настолько резко, что задний влетит ему в зад, то могут произойти две вещи. Если задний ускорялся, то он выскочит вперед. Если задний тормозил, ну так никто и не стукнется. А вот если задний ни то, ни другое… В общем — в одной точке пространства и времени не могут находиться одновременно два объекта. Что происходит — никто не знает. Не случалось, правила такие. А тут случилось. Педаль газа, а с ней и тормоза, улетели куда-то в бездействие, а вслед за ними и я. Мой белоснежный болид, кувыркаясь и описывая реактивной струей сложную кривую в темноте, вылетел за пределы тоннеля. Судя по всему, я летел уже в другом, пустом тоннеле, не в силах справиться с потерявшей всякое управление машиной. Несколько кувырков, переходов из слоя в слой, из времени во время.

Мягкий хлопок массивного болида о снег был первым внятным звуком, материализовавшимся в этом катастрофическом фейерверке. Аппарат мой, уже с мертвым движком, летел, как бешеные сани по снежной плоскости. Меня жестоко мотало в пилотском кресле без всякой надежды. Зацепившись за камень, торчащий из снега, болид сначала крутанулся, вызвав надрывный стон кузова, а потом стал замедлять вращение, а с ним и поступательное движение, закончив пляску на другом камне. И хоть я наблюдал за всем с каким-то отрешенным чувством, вроде и не меня несет по снегу, удар был чувствителен настолько, что темная пелена стала уводить меня от этого, до конца неосознанного кошмара. Мягкое падение разума в чудовищную материальную черноту было прервано вспышкой, толчком в спину и полетом потерявшего целостность тела далеко в сторону от мертвого болида. Холод снега не смог вернуть меня в реальный мир, но постоянно ощущался на щеке своим мертвым прикосновением.

Глава 24

Вера была самой красивой на королевском балу. Её белое платье развевалось на легком ветерке, проникавшем в зал из приоткрытого окна. Вера шла ко мне под восторженными взглядами двора. Она подошла и остановилась напротив. Я протянул руку. Она ждала ещё чего-то. «Скажи ей, скажи!» — зашептали все кругом. Конечно, скажу. Я сейчас скажу, я скажу, что… Но язык не слушается меня, слова сливаются в заикающиеся звуки, я начинаю мычать, пытаясь выговорить хоть слово. Но что-то непонятное сковывает губы и мышцы лица, и вместо слов вырывается только невнятный хрип. Этот хрип и вернул меня из небытия.
Лежа плашмя в снегу, я почти отморозил правую щеку — она ничего не чувствовала. Я видел только кромку снега на уровне моих глаз и мою ладонь в процарапанных бороздках на снегу. Наверное, когда я был без сознания, пальцы непроизвольно сжимались. Бороздки были красные от сочившейся из-под ногтей крови. Я боялся пошевелиться. Боялся, потому что не был уверен полностью в том, что ничего не случилось с моим телом. Подвигал руками — работают, ногами — тоже. Чуть приподнял голову, чтобы освободить лицо от снежной маски. Снег красный и здесь, видно, что из носа и ушей шла кровь. Крепко меня приложило. Но кости, вроде, целы и дыхание свободно, значит, целы даже ребра.
Стоило мне так подумать, как чудовищный удар в бок подбросил меня в воздух и перевернул навзничь. В голове только и промелькнуло — теперь сломаны. Надо мной стоял бородатый мужчина. Лицо его выражало звериную злобу. Судя по камуфляжной одежде, по наведенному на меня устрашающего вида гранатомету, это был воин. И так как камуфляж был очень грязен, воин не регулярной армии. Он что-то прорычал мне. Язык этот был совсем непонятен. Что-то гортанное с множеством согласных. Мужчина стволом гранатомета показал, чтобы я встал. Мне это далось с трудом. Да, ребра действительно сломаны. Каждое движение, каждый вдох отдается мучительной болью. Еще один жест ствола приказал поднять руки вверх. Ой, не просто это. Боль в грудной клетке парализовала и волю, и мысли. Ну поднять, так поднять. Кто-то другой стал обшаривать меня сзади, выворачивать карманы гоночного комбинезона, а потом без церемоний заломил мне руки за спину и стянул намертво веревкой. Удар твердым в спину был приказом идти. Мне даже было неинтересно, кто там сзади. Наверное, второй такой же вояка. И оба, небось, борцы или за независимость, или за веру. В общем — бандиты. Только сейчас до меня стало доходить, что я нахожусь в горной местности. И совершенно неизвестно, в каком месте и времени.
Подгоняемый толчками и окриками я следовал за первым бородачом вниз по протоптанной в снегу тропе. Голова все так же не хотела не только анализировать ситуацию, но и вообще понимать что-либо. Дорога заняла минут двадцать пять. За это время я успел совсем сбить ноги. Тропа привела на границу снежника. Там нас, судя по всему, давно поджидала основная группа горных борцов за что-то. Они все были примерно одинаково одеты — в основном, камуфляж, бабьи платки вокруг бритых голов и небритых лиц. Погылкав на своем языке, мои сопровождающие рассказали что-то главному из этой банды. Главным он выглядел потому, что одет был чуть чище и вооружение его состояло не из старых гранатометов и автоматов, а был он подпоясан портупеей с кобурой. Он кивнул в ответ на доклад, и меня опять тычками и возгласами отогнали к группе из трех молодых ребят. Они были примерно в том же статусе, что и я. Одетые в одинаковую униформу с круглым гербом из хлебных колосьев на рукаве, наверняка, были пленными из регулярных войск. Ребятам было лет по восемнадцать — девятнадцать, они затравленно оглядывались по сторонам. Все трое были, судя по окровавленным лицам, жестоко избиты. Рука одного из них висела сосем безжизненно, наверное, сломана. Обычные пацаны — солдаты обычной армии. Попавшие в обычный плен к обычным бандитам. Сколько миллионов таких затравленных пацанов за историю человечества смотрели непонимающим взглядом вокруг. Кто был ещё более невинной жертвой?
Банда простояла без особых маневров примерно полчаса. Мы же так и продержались немой кучкой в стороне. Впрочем, под неусыпным взором охраны. Потом подъехал крытый брезентом грузовик и бандиты стали в него грузиться. Когда все устроились на скамьях вдоль бортов, наш охранник опять тычками прикладом и окриками загнал и нас в кузов, уложив на пол. Боль в грудной клетке, в разбитом обмороженном лице и какая-то безумная атмосфера вокруг подавляли мою волю, не давая ни сосредоточиться, ни найти выхода.
Когда-то я видел хронику Второй мировой войны. Многокилометровые колонны пленных, сопровождаемые редкими охранниками. Непонятное подавление воли. Казалось, подними один голову, брось клич — и волна человеческих тел, ведомых под нож, газ, пулемет, сметет охрану. И дальше все будет просто — борьба. Но никто не поднимал голову. Плен — это в первую очередь подавление сознания, а уж потом — лишение свободы. Лежа носом на заплеванном полу грузовика, я пытался найти в себе хоть один аргумент в пользу того, что я лежу, а не молочу всех вокруг. Боль? Пока она не ввела меня в состояние шока, с ней можно бороться. Да и ребра, наверно, только треснули, а не впились обломками в легкие. Кровью не харкаю. Но что-то вязкое, убивающее каждый позыв на действие, сковало меня. Да и чего дергаться? Привезут, куда они там везут, найдется кто-то, кто говорит на знакомом языке, разберемся.
Машина ехала по раздолбанной дороге вниз, очевидно, в долину. Время от времени кузов наклонялся так зловеще, что бородатые воины начинали орать, явно нелестное, в адрес водителя. Потом вдруг движение прекратилось, несмотря на взывание мотора и вибрацию кузова. Откинули задний борт и меня с пленными солдатиками вытолкали ногами, как мешки с соломой, в грязь на дороге. Опять знакомое движение стволом — поднимайтесь. Ага! Оказалось, машина просто завязла. Один из бандитов, соскочивший на землю, что-то сказал на другом языке, видимо, родном для пацанов-солдат. Те с готовностью уперлись в задний борт машины. Я, не поняв сразу задания, чуть помедлил. Удар приклада в печень свалил меня навзничь. Потеряв дыхание, я попытался встать, но ноги скользили в грязи, я опять упал ничком. Это очень веселило бородатых в машине. Очевидно, для поднятия общего настроения тот же, что ударил меня, выпустил очередь из автомата возле моей головы. Совсем обезумев от боли, как в тумане, я поднялся и уперся в этот проклятый борт плечом. Руки были намертво завязаны за спиной. Ладоней я не чувствовал давно. Под гиканье, вопли и плевки из кузова солдатики и отчасти я сдвинули отчаянно ревущий грузовик из грязевой ловушки. Нас опять вернули на пол машины и путешествие продолжилось. Никакие защитные механизмы психики не срабатывали. Я ни разу не отключился за это долгое путешествие.
Наконец, тряска уменьшилась, под брезентовый полог ворвалась пыль, значит, мы в сухой долине. Потарахтев немного, грузовик остановился. Нас опять, не церемонясь, вывалили на землю и вся братия стала спокойно высаживаться из машины. Собрав последние силы, я поднялся сначала на колени, потом уже встал во весь рост. Темно-красные волны время от времени застилали глаза. Пленные солдатики стояли рядом, испуганно озираясь. Мы были на площади какого-то поселения. Может быть даже и небольшого городка. Судя по всему, наш приезд вызвал интерес у жителей. На площадь собрался местный люд. Мужчины, бородатые как один, в балахонах, странных шароварах, с головами, обмотанными громадными тряпками. Кроме них попадались странные фигуры в мешках с дырочками для глаз, вероятно, местные женщины, носившие нечто вроде паранджи. Таких тоже тут хватало. Все с интересом и спокойно рассматривали нас.
Вскоре вся площадь была заполнена людьми, окружившими нас полукругом. Сзади стояли боевики. Меня привязали к чахлому дереву. Ударами прикладов, тычками, троих солдатиков поставили на колени. Тот, который казался главным среди бандитов, стал что-то говорить, обращаясь к толпе. Та одобрительно молчала. Потом он подошел сзади к одному из солдатиков и спокойно перерезал ему горло ножом, извлеченным из-за голенища сапога. Солдатик успел издать только хлюпающий звук и начал заваливаться набок. Главарь схватил его сверху за челюсть безвольно открытого рта и с хрустом, помогая ножом, переломил шейные позвонки. Потом также спокойно, как при разделке барана, отделил голову от туловища. Судя по тому что бандит даже не запачкался кровью жертвы, проделывал он такую процедуру часто и споро. Закончив казнь, он кинул голову в пыль площади. Она покатилась к толпе. Какой-то старик остановил ее ногой и толкнул в сторону. Толпа одобрительно загудела. Главарь что-то громко проговорил, обращаясь к народу. Толпа загалдела еще оживленнее. Наконец, от нее отделился молодой парень. Бандит вручил ему нож и тот, смущаясь, как юный актер в первой роли, подошел ко второму солдатику. Но, очевидно, опыта в таких делах у него было мало. Он начал резать горло неумело и сам боясь того, что делает.
И тут произошло непредвиденное. Третий солдат, не выдержав этой адской комедии, вскочил с колен и ринулся бежать прямо в толпу. Его отчаянный рывок напугал зрителей. Толпа раскрылась коридором, по которому и побежал солдатик. В надежде уйти от неминуемого. В какой-то момент казалось, что он добежит до лабиринтов домов на границе площади. Ему оставалось совсем немного, но хрупкая девичья ножка из-под паранджи, ловко подставленная на пути пацана, повалила его в пыль. Бандиты подбежали почти мгновенно. Они долго избивали солдата. Затем, еле живого, опять поставили на колени и страшная резня повторилась со спокойной точностью.
Потом главарь что-то говорил, указывая пальцем в мою сторону. Подогнали два тяжелых грузовика с лебедками на передних бамперах. Их поставили на противоположных сторонах площади. Шустрые пацаны, лет двенадцати, притащили к центру площади тросы этих лебедок. Меня отвязали от дерева, вывели на площадь и, положив навзничь, стали прицеливаться, как привязать к моим рукам эти тросы. Я ждал момента, когда мне развяжут для этого действа руки. И уже был готов порезвиться напоследок. Но тут какой-то седой, судя по красным одеждам, служитель культа, загалдел, обращаясь к главному. После недолгого препирательства меня опять подняли на ноги и под разочарованный вздох толпы повели в сторону. Меня подвели к какой-то хибарке на краю площади, открыли дверь и втолкнули в темноту. Тяжелый удар твердого в затылок опять увел меня в небытие.

Глава 25

– Фарбер, Фарбер! — голос Веры вытаскивал меня из боли во сне.
– А! — вскрикнул я, вырываясь наконец из цепких пальцев помрачения.
– Тише! Ты разбудишь охранника! — она ладонью накрыла мне рот.
– Вера? — сознание приходило в мой больной мозг лавиной, — ты… ведь…
– Потом! Мне помог Джованни. Не шевелись, я сейчас тебе помогу.
Вера резким рывком (почему у нее такие сильные руки?) разорвала на бедре комбинезон. Там, где он уже был слегка надорван. Легкий укол, показавшийся мне холодным. Тихое жужжание. Автоматическая аптечка начала свою работу. Мир опять ушел от меня…
– Фарбер! Фарбер, — голос опять возвращал в реальность, — проснись!
– Вера, почему ты здесь?
– Я сказала — потом, — шепотом произнесла Вера, — проснись, ты храпишь! Охранника разбудишь!
– Почему ты решила, что охранник спит? — я, по-моему, спросил глупость.
– Он спит. Он тоже храпит.
Действительно, он храпел.
– Вера, зачем ты здесь? Ты не знаешь, ведь утром придут эти… Это опасно!
И только сейчас я понял, что аптечка подействовала. Нет этой изнуряющей боли в груди, перестала болеть голова. Легкий зуд на лице — срастаются рассеченные ткани.
– Фарбер, молчи, — прошептала Вера. — Я не могла не прийти. Всему есть предел. Я не хочу, чтобы ты уходил опять. Я не хочу опять этой внезапной потери, этого липкого ожидания.
– О чем ты, Вера?
– Я просила тебя вспомнить, но нельзя вспомнить самое главное. Нельзя вспомнить то, что хранится не в памяти, а в душе. Тебя кромсали всю жизнь, разделяя на пофигиста Стамина, деятельного Фарбера, и убивая всегда в тебе того, кто ты есть на самом деле. Молчи, прошу тебя, я теперь могу говорить, все что хочу. Столько раз ты возвращался из своего сумрачного бытия, оттуда, где Стамин брел по жизни, как по пояс в теплой воде, туда, где он был великолепным Фарбером. Чтобы выполнить очередную миссию, раз за разом выполняя чужую волю. Волю тех, кому было дозволено играть твоей жизнью. Каждый раз ты появлялся и начиналось одно и то же. Ты, знакомый со мной давно, начинал одну и ту же игру. Правда, для тебя это была не игра. Это мне приходилось следовать этим, сводящим с ума, правилам. Каждый раз, за те короткие дни, которые ты был в конторе, я становилась для тебя самым важным человеком. Каждый раз, уходя, ты смотрел на меня грустными глазами. Фарбер — наша любовь растянулась на многие годы. Для меня — долгое ожидание и короткая вспышка встречи. Для тебя — каждый раз новая. Прости, я говорю сумбурно. Эти долгие, страшно долгие годы, я думала о том, как однажды скажу тебе все. Но вот говорю — и не нахожу слов. Пойми меня. Нет большей муки, чем знать, что человек, которого любишь, живет где-то и даже не подозревает о тебе, он не помнит тебя! А потом все повторяется снова. И всегда боишься, что в этот раз может ничего не повториться… Я не могла сказать тебе правду, иначе мы бы уже никогда не увиделись. Это у конторы такая политика — пока агент одинок, пока ему нечего хранить для себя, он — управляемый агент. Он игрушка в руках кукловодов. Прости, но это правда. Я больше не могу, я пошла за тобой. Мы больше никогда не расстанемся. Больше никогда не будет сомнений или ожиданий.
– Вера, — прошептал я. — Ведь это утро может быть последним для меня.
– Каждый раз, когда ты уходил, и я знала, что перестаю существовать для тебя по чьей-то прихоти, был для меня последним. Не пугай меня. Для меня самое страшное уже прошло.
– Да, вот тут… Джованни тебе передал, на память, сказал, что Порш свой променял, — Вера вложила что-то в мой карман. — Когда гонка уже началась, Джованни мне сказал, что ты не доедешь, тебя сюда выкинут. Он знал, куда. И потом, сразу, ну… ну, как твой монитор погас, я побежала к порталу. У Ларина… там уже все получилось просто. Вот аптечку сдуру прихватила.
В сером предутреннем свете было видно, что Вера все в том же серебристом платье, в котором она была так прекрасна на открытии гонок.
– Вера, я не знаю, чем все кончится сегодня, наверно не очень хорошо для меня, Вера… Но запомни — никто, никто и никогда уже не сделает так, что я буду жить без тебя. Мы вместе, что бы вокруг нас ни делалось. У меня есть ты. Вы оба… У меня есть теперь то, что я должен беречь для себя. У меня есть свой мир.

Мы молча сидели в каком-то грязном сарае, взявшись за руки. Как бы мне хотелось, чтобы это длилось вечно. Тишина, я и Вера и больше никого. Да и так уже никого не было.
Крики, громыхание открываемой двери говорили о том, что наступил новый день. В распахнутую дверь заглянул боец и, увидев, что внутри не только я, заорал. Прибежал другой. Наверное, это и был тот, который ночью храпел. Первый стал размахивать руками перед растерянной физиономией охранника, потом даже огрел его по затылку, потом подошло ещё несколько серьезных граждан этого странного места. Посовещавшись, они без особых церемоний схватили Веру за руку и уволокли. Цепь, приковавшая меня к врытому в пол крюку, не позволяла мне ничего сделать. Дверь захлопнулась и опять погрузила мою тюрьму в полумрак. Только прощальный взгляд Веры оставался у меня перед глазами.

Глава 26

Да что за хренотень?? Что за воины, что за бородатые бойцы за свободу?? Да кто они такие? Ведь это я! Это моя жизнь! Это моя Вера!
Холодная цепь кандалов не давала мне возможности действовать сразу сейчас и требовала решения. Неужели, перекрутив всю историю человечества на свой, или чей там манер, я не в силах помочь самому дорогому мне человеку? Неужели, вся моя жизнь окончится так — в бездействии в этой богом забытой дыре? Действуй, Фарбер, или как там меня зовут на самом деле?? Действуй. Действуй, наконец, ради себя, а не ради кого-то или чего-то. Какой бы высокой идеей это что-то ни называлось — это все ерунда, все это ерунда, если Вера в опасности. Хоть бы скрепку в кармане, может быть, кандалы бы и расковырял… Хотя… Что там Джованни передал?
Рука скользнула в карман… Да и смотреть не надо — это брелок противоугонки от «Порша», так я и не починил её… Вот колечко для ключей — это вещь полезная. Надеюсь, сталь не самая лучшая. Действительно, кольцо легко разогнулось, и не стоило большого труда превратить его в отмычку. Вот придурки. Кандалы они, наверное, в секс-шопе покупали. Открывается на раз. Свобода движений, даже в тюрьме — вещь великая. Вот только зачем Джованни этот брелок передал? Он же ничего так просто не делает в жизни. Ну, нажму я кнопку на брелке…
Знакомое тихое шипенье, которое всегда преследует проходящего вневременной тоннель, почти не нарушило тишину моей тюрьмы. Легкая флуоресценция воздуха осветила появившийся посреди сарая ящик. Ну что ещё можно было ждать от Джованни?
В Разведке ходила легенда, что штурмовой биокерамический комплект вытащил какой-то агент из восемнадцатого тысячелетия человеческой истории от Р.Х. Из эпохи глобальных галактических войн. Но это была только легенда, никем не подтвержденная. Я был, наверное, одним из немногих любимцев Цезаря, которым он позволил изучить этот комплект. Но руками не трогать! И ящик с этим комплектом я узнал без труда. Не знаю, что там с галактическими войнами, не был, врать не буду, но комплект разработан неведомо кем для осуществления штурма укреплений высшей защиты. Для одиночек, решавшихся на этот странный шаг.
О том, что сейчас с Верой, я старался не думать, чтобы не дрожали руки. Сначала сетчатая кипа на голову — датчики биотоков. Они позволят потом передавать сигналы на экзоскелет. Теперь — сложная система тончайших лямок, позволяющих расположить по всему телу образующие ячейки. Что-то не так. Цезарь говорил, оно должно само запуститься. Ага. Просто. Не поверх же драного гоночного комбинезона это надевать. По-моему, надежда у меня даже чувство юмора разбудила! Не скажу, как. Так — защелки, лямки, полукруглые коробочки на перекрестье лямок. Последний разъем. Есть!
Неведомые механизмы натянули лямки, поставив меня в героическую позу — руки-ноги на ширине плеч, пальцы врозь. Скрытая в коробочках субстанция начала свою работу. Вдоль по рукам, ногам, телу пополз слой холодной непрозрачной жидкости. Вернее, геля. Когда практически все тело скрылось под слоем этой гадости, включились лампы в глубине ящика, хранившего изначально этот странный костюм. Несколько минут — и я почувствовал, что гель превратился в панцирь. Я находился внутри оболочки, повторявшей каждый изгиб моего тела, остававшейся мягкой на каждом суставе или хряще. При этом, я помнил из рассказов Цезаря, не было известно ещё способа проломить этот панцирь снаружи. Из той же керамики были сформированы пьезоприводы, усиливающие многократно каждый мышечный импульс моего тела. Но это было только полдела. Дальше из ящика был извлечен ранец — энергоресурс. Там тоже всякого хватало.
Что ещё? На правую руку восьмиствольный пулемет. Приводится в действие мотором на киловатт, благо, в ранце энергии навалом. Безгильзовый боезапас. Такого рода патроны вызывают почти двухметровый язык огня из вращающихся с бешеной скоростью стволов пулемета. Двести тысяч выстрелов в минуту. Звук — соответствующий. Юмористы прозвали его «Огненный меч». Выстрелы короткими очередями, порождающими облако вольфрамовых жал, протыкающих трехсотмиллиметровую броню, как масло. Запас патронов — под энергоранец. В подающей патроны квадратной пустотелой ленте первые двести патронов особые. Заряд из калифорния. Ядерные патроны. Одного хватит чтобы снести квартал. Двухсот — чтобы превратить город в пылающий ад. Поверх энергоблока — блок движителей. Теперь последнее. Шлем поверх кипы. Шлем замкнул все цепи в единое кольцо и мир для меня изменился. Я видел и казавшуюся смешной тюрьму, и площадь, и толпу на площади, и низкие дома вокруг — все это поселение. Я видел привязанную к дереву Веру и то, как горожане шустро растаскивали камни из огромной кучи, готовые по команде начать жуткую казнь.

Казалось, я просто подпрыгнул на месте. На самом деле — взмыл в небо сквозь разлетевшуюся в щепки крышу. Керамические мышцы работали отменно. Когда мой прыжок дошел до своей высшей точки, на блоке движителя включились два маленьких бустера. На небольших, как два охотничьих патрона цилиндриках из нитрида сдвинулись в сторону заглушки, открывающие доступ наружу антивеществу. Адский, подавляющий волю рев, разнесся в небе. Две огненные струи стали поднимать меня выше и выше над сараем, над толпой, над всем этим мрачным селением, обитатели которого уже забыли о предвкушаемом развлечении, а стояли, застыв от ужаса.
Бустеры выгорели за несколько секунд, после чего за моей спиной раскинулись огромные, несоразмерные с внешним миром белые крылья. Все та же биокерамика, только в виде сверкающих в лучах утреннего солнца сотен мелких пластин, образовала за моей спиной крылья, которым позавидовал бы и буревестник.
Не успел я развернуться в сторону площади, как шквал огня обрушился на меня — это пришедшие в себя горожане открыли стрельбу из всего, чем богата была местная земля. Включившийся в работу мой пулемет первой очередью окружил весь город стеной огня. Потом уже не понимая ничего, опьяненный местью, я делал круги над площадью рассекая её огненным лезвием. Я не видел, не различал отдельных людей. Я карал зло. Я сеял огненную смерть на земле, не задумывась ни о чем. Через несколько минут все было кончено. Крылья, сложившись, заняли свое место у меня за спиной, и я мягко коснулся земли совсем рядом с Верой. Разорвать цепь, приковавшую её, было уже совсем легко. Вот и все — куда проще. Теперь все в порядке…

– Да, весьма впечатляюще, — услышал вдруг я знакомый голос.
Рядом, в нескольких метрах от меня стоял Дуганов. Совсем неуместный здесь.
– Вот что бывает, когда доводят человека до крайности. Снимай свой шлем, Фарбер. Хватит.
– Что хватит? Что вообще происходит? Это что — спектакль? — я ничего не понимал. Мир падал вокруг меня в какую-то новую пропасть.
Дуганов вдруг посмотрел в сторону и сказал по-арамейски невесть откуда взявшемуся пацану:
– Иди домой, Ваня, постарайся все хорошенько запомнить, — потом уже мне: — Этот мальчик, когда вырастет, напишет книгу о том, что он сегодня увидел. Потом тысячи лет будут разбираться, что же это было. Или будет.
– Все нормально, Фарбер. Не думай, что твоя Разведка — это высший судья в этом мире. Есть и выше. И место твое там. Все, больше не будет ни слипинг-мод, ни странных миссий.
– Если так, то зачем нужны опять были эти смерти?
– Нельзя изменить общих правил — жизнь идет так, как определяют её те, кто живет. Разведка ничего не меняет и ничем не управляет. Ничем, кроме собственных интересов. Ладно, забирай Веру и пойдем.
– Куда пойдем?
– Туда, откуда ты пришел. Туда, где вы вспомните свои настоящие имена. Время боли прошло. Наступило время строить свою жизнь. Ту, что и задумывалась с самого начала.
– А зачем так сложно? — вдруг вмешалась Вера, — ведь у нас уже есть своя жизнь. Надо просто достроить её…
– Своя? Это какая? — с иронией спросил Дуганов.
– Вера права. Нам есть куда уходить, какая разница, где начинать сначала? Тем более, что свет не погасили… Это наше самое простое решение.

КОНЕЦ 

Киев-Гольм — Неаполь 2003–2004 г.